В один прекрасный день этот человек, случайно выглянув в окно, увидал в своем саду святого, обходящего вокруг залитых солнцем стен недавно выстроенной церкви в сопровождении лучших представителей священства и псаломщиков, которые на ходу вели ученые беседы, звонили в звонкие железные колокольчики и декламировали изысканные латинские стихи. Открывшаяся картина привела его в ярость. Издав громогласный вопль, он одним махом очутился в саду, дабы привести в исполнение задуманное. Говоря вкратце, в то утро в саду свершилось святотатство. Крепко схватив святого за исхудалую руку, Треллис повлек его за собой и со всего размаху ударил головой о каменную стену. Затем злодей выхватил у священника требник – тот самый, которым некогда пользовался еще святой Кевин, – и в исступлении порвал его на мелкие клочки; однако мало показалось ему этого, и он совершил еще один грех, размозжив булыжником голову молодому священнику – псаломщику, если уж быть точным.
– Так-то вот, – сказал он, глядя на дело рук своих.
– Злое дело совершил ты ныне, – молвил святой, стараясь унять льющуюся из раны на голове кровь.
Но разум Треллиса помутился от гнева, и яд злых помыслов проник в него, помыслов, обращенных против Осененных святостью незнакомцев. Тогда святой подобрал и разгладил порванные листы своей книги и прочел Вслух проклятие злодею – три строфы непревзойденного изящества и лучезарной чистоты...
– А знаете что, господа, – произнес Орлик, заполняя паузу в своем рассказе звуком своего мелодичного голоса, – боюсь, мы снова на неверном пути. Что скажете?
– Да уж это точно, – откликнулся Шанахэн. – Не в обиду будь сказано, но только дерьмецовый получается рассказ.
– С этакими нападками на церковь вы далеко не уйдете, – поддержал его Ферриски.
– Похоже, усилия мои не находят понимания, – сказал Орлик. Губы раздвинулись в легкой улыбке, и, воспользовавшись этим, он быстро пробежал по зубам кончиком пера.
– Готов поспорить, – ответил Ламонт, – вы способны на большее. Вдвое лучше выйдет, стоит только умом пораскинуть.
– Уже раскинул, – сказал Орлик, – и думаю, не худо бы нам прибегнуть к услугам Пуки Мак Феллими.
– Если вы не поторопитесь и не приметесь за дело, сэр, – сказал Ферриски, – Треллис накроет нас прежде, чем мы его. Он нам головы поотрывает. Не мешкайте, мистер Орлик. Хватайте вашего Пуку, и пусть мигом берется за работу. Господи, если только Треллис узнает, чем мы тут занимаемся...
– Для начала, – попросил Шанахэн, – пусть у него огромный нарыв вскочит на том малюсеньком месте на спине, до которого не дотянуться. Всем известно, что у каждого человека есть на спине местечко, которое никак не почесать. Вот оно, вот.
– Ну, для этого есть такие специальные палочки – спиночесалки, – заметил Ламонт.
– Погодите минутку! – сказал Орлик. – Прошу внимания.
Утро вторника, пришедшее со стороны Дандрама и Фостер-авеню, было солоноватым и свежим после своего долгого путешествия над морями и океанами, золотистый солнечный проливень в неурочный час пробудил пчел, которые, жужжа, отправились по своим каждодневным делам. Маленькие комнатные мушки устроили в амбразурах окон блестящее цирковое представление, бесстрашно взлетая на невидимых трапециях в косых лучах солнца, как в огнях рампы.
Дермот Треллис лежал в своей кровати на грани сна и яви, и глаза его загадочно мерцали. Руки безвольно покоились вдоль тела, а ноги, словно лишенные суставов, тяжело раскинутые, были вытянуты и упирались в изножье кровати. Диафрагма, с ритмичностью метронома сокращавшаяся в такт его дыханию, мерно приподнимала ворох стеганых одеял. Иными словами, он пребывал в умиротворенном состоянии.
Вежливое покашливание, раздавшееся у него над ухом, заставило его окончательно очнуться. Глаза его – перепуганные часовые на красных наблюдательных вышках – заставили его удостовериться, что рядом с ним, на горке с посудой, сидит не кто иной, как Пука Мак Феллими собственной персоной. Черная прогулочная трость из бесценного эбенового дерева чинно покоилась на туго обтянутых штанами коленях. От него исходило тонкое благоухание дорогого бальзама, а складки галстука были запорошены нюхательным табаком. Перевернутый цилиндр его стоял на полу, и черные вязаные шерстяные перчатки были аккуратно сложены внутри.
– С добрым утром вас, сэр, – пропел Пука. – Не сомневаюсь, что вы изволили пробудиться так рано, дабы насладиться утренней прохладой.
Треллис привел прыщи на лбу в такое расположение, чтобы как можно лучше выразить постигшее его изумление.
– Меня удивляет, с чего это вы вдруг вздумали посетить меня сегодня утром, – сказал он. – Бывает, что быка принимают за корову, что вороны разговаривают, петухи время от времени выдвигают гипотезу о том, что яйца могут курицу учить, но прислуга, что бы там ни произошло, всегда остается прислугой. Что-то не припоминаю, чтобы я приглашал вас в гости в такой час, когда я имею обыкновение бессознательно пребывать под сенью моих снов. Или, может статься, вы принесли флакон душистой мази от нарывов и волдырей?
– Увы, нет, – отвечал Пука.
