Далее, есть родственный этике пункт – оптимизм всех философских систем; как обязательный, он должен быть налицо в каждой из них: мир желает слышать, что он достохвален и прекрасен, а философы желают нравиться миру. Со мной дело обстоит иначе: я видел, что́ нравится миру, и оттого в угоду ему ни на шаг не сверну с тропы истины. Таким образом, и в данном пункте моя система уклоняется от прочих и стоит одиноко. Но как только все эти системы закончат свои доводы и споют свою песню о наилучшем из миров, в конце, в закоулке системы, как поздний мститель бесчинства, как дух из могил, как каменный гость к Дон Жуану, является вопрос о происхождении зла, необъятного, неизреченного зла, страшного, раздирающего душу мирового горя, – и системы умолкают или же не находят ничего, кроме слов, кроме пустых и звонких слов для уплаты по такому тяжелому счету. Если же в самой основе какой-нибудь системы бытие зла сплетено с бытием вселенной, тогда ей нечего бояться этого призрака, как ребенку нечего бояться оспы, если она уже привита ему. А такое сплетение возможно там, где свобода полагается не в operari, а в esse, и таким образом несчастье, зло и мир вытекают уже из нее.
Впрочем, справедливо предоставить мне, как человеку серьезному, говорить только о тех вещах, которые я действительно знаю, и употреблять только те слова, с которыми я соединяю совершенно определенный смысл, потому что лишь такого рода смысл можно с уверенностью передавать другим, и Вовенарг вполне прав, говоря: “La clarté est la bonne foi des philosophes[167]”. Следовательно, когда я говорю: «Воля, воля к жизни», то это не какое-либо ens rationis[168], не мною самим изобретенная ипостась, и не слово с неопределенным, шатким значением: нет, если кто-нибудь спросит меня, что такое «воля», того я отошлю к его собственному внутреннему миру, где он найдет ее сполна, как истинное ens realissimum[169], – и даже в колоссальных размерах. Я таким образом не объяснял мира из неизвестного; я скорее объяснил его из самого известного начала, какое только существует и какое известно нам совершенно на иной лад, нежели все остальное. Наконец, что касается той парадоксальности, за какую упрекают аскетические выводы моей этики, которые смутили даже Жан Поля, в других отношениях ко мне столь благосклонного, которые побудили г-на Рэтце (не знавшего, что по отношению ко мне пригоден один только метод замалчивания) в 1820 году написать против меня добросовестную книгу и которые с тех пор сделались постоянной темой для осуждения моей философии, то я прошу принять в соображение, что подобные выводы только в этом, северо-западном углу старого континента, да и в нем – только в протестантских странах, могут прослыть за парадоксальные, между тем как по всей обширной Азии, всюду, где отвратительный ислам еще не подавил огнем и мечом древние глубокомысленные религии человечества, – скорее надо опасаться получить за них упрек в тривиальности3. Поэтому я и утешаюсь тем, что моя этика вполне ортодоксальна как по отношению к Упанишаду священных Вед, так и по отношению к мировой религии Будды; мало того – даже с древним, истинным христианством не стоит она в противоречии. А против всех остальных ересей я закован в панцирь и ношу тройную броню на груди.
Примечания1 См. мое конкурсное сочинение «Об основах морали», § 6.
2 Ср. «Парерги», I, стр. 155 и след.
3 Кто желает приобрести по данному вопросу краткие, но основательные сведения, пусть прочтет прекрасное сочинение покойного пастора Бохингера “La vie contemplative, ascétique et monastique chez les Indous et chez les peuples Bouddhistes”. Strasb. 1831.
<p>Заключение</p>
