С данной точки зрения несомненно, что система, полагающая реальность всего бытия и корень всей природы в воле и считающая волю сердцевиной мира, по крайней мере сильно предрасполагает в свою пользу: ибо, прежде чем дойти до этики, она прямым и простым путем обретает и даже имеет уже в руках то, чего другие системы только стараются достигнуть дальними и всегда неверными окольными путями. И поистине, этого результата никогда нельзя получить иначе, кроме как путем убеждения, что та сила, зиждущая и действующая в природе, которая являет нашему интеллекту этот наглядный мир, тождественна с волею в нас самих. Только та метафизика представляет собою действительную и непосредственную опору этики, которая уже сама изначала этична, построена из материала этики – воли; и потому я с несравненно бо́льшим правом, чем Спиноза, мог бы озаглавить свою метафизику «Этикой»: у него это заглавие звучит почти иронией, и можно утверждать, что оно выведено подобно lucus a non lucendo[163], так как он только с помощью софизмов мог пристегнуть мораль к такой системе, из которой она логически никогда бы не проистекла; да он, по большей части, прямо и отвергает мораль с возмутительной дерзостью (напр.: “Eth.”, IV, prop. 37, Schol. 2[164]). Вообще, я смело могу утверждать, что никогда еще философская система не была в такой мере выкроена из одного куска, безо всяких вставок и заплат, как моя. Она, как я заметил в предисловии к ней, представляет собою развитие единой мысли, чем еще раз подтверждается старинное изречение: ἁπλους ὁ μυϑος της αληϑειας εφυ[165]. Кроме того, следует еще принять здесь в соображение, что свободу и ответственность, эти краеугольные камни всякой этики, без предпосылки самочинности (aseitas) воли можно только утверждать на словах, но на в каком случае не мыслить. Кто вздумал бы оспаривать это положение, тот должен предварительно опровергнуть установленную уже схоластиками аксиому: operari sequitur esse, т. е. действие каждого существа вытекает из его свойств, или доказать неправильность выводимого из нее следствия: unde esse, inde operari[166]. Ответственность обусловливается свободою, свобода же – изначальностью. Ибо я хочу сообразно с тем, что я есть; поэтому я должен быть сообразно с тем, что я хочу. Таким образом, самочинная изначальность воли является первым условием серьезной этики, и Спиноза справедливо утверждает (“Eth.”, I, def. 7): «Свободной называется такая вещь, которая существует по одной только необходимости своей собственной природы и определяется к действию только сама собою». Зависимость по отношению к бытию и сущности, связанная со свободою по отношению к поступкам, – это противоречие. Если бы Прометей вздумал призвать свои создания к ответу за их поступки, то они с полным правом ответили бы ему: «Мы могли поступать лишь сообразно с тем, что мы были, ибо из свойства вытекает действие. Если наши поступки были дурны, то это зависело от наших свойств; они – твое произведение: взыскивай с себя самого»2. Не иначе обстоит дело и с неразрушимостью для смерти нашего истинного существа, так как бессмертия нельзя серьезно мыслить помимо самочинности этого существа, как, вероятно, и помимо коренного различения воли от интеллекта. Этот последний пункт – достояние моей философии; первый же основательно изложил уже Аристотель (“De Coelo”, I, 12), подробно указав, что только не возникшее может быть непреходяще и что оба понятия обусловливают друг друга: «То и другое взаимно обусловливается, и то, что не произошло, не преходит; то, что не преходит, не произошло… Происходящее и преходящее обусловливают друг друга… Что происходит, то необходимым образом и преходит». Так думали об этом и все те древние философы, которые учили о бессмертии души, и никому из них не приходило на ум приписывать происшедшему каким бы то ни было образом существу бесконечное существование. О затруднениях, к которым ведет противоположное допущение, свидетельствует спор, возникший в среде Церкви между преэксистеанцами, креатианцами и традуцианами.
