О воле в природе полностью

⁶ Согласно письмам Досса от 26 февраля и 8 июля 1857 г. в “Chinese Dictionary” Моррисона, Macao, 1815, Vol. 1, pag. 576, под “Тьен” приведено цитированное место в несколько ином порядке, хотя и в тех же почти словах. Только важное место в конце разногласит и читается следующим образом: “Heaven makes the mind of mankind its mind; in most ancient discussions respecting Heaven its mind, or will, was divined (а не derived) from what was the will of mankind”. Нейман перевел это место для Досса независимо от Моррисона, и конец у него гласит следующее: «Сердцем народа обыкновенно открывается небо».

(Это место, согласно указаниям издателей Фрауенштедта и Гризебаха, не было окончательно проредактировано Шопенгауэром и, вероятно, представляло собою не что иное, как заметку в рукописном экземпляре его сочинений. – Прим. пер.)

Подтверждение остальных частей моей теории не входит в задачу настоящего сочинения – по причинам, которые я указал в предисловии. Тем не менее да будет мне позволено в конце моей работы сделать некоторые, совсем общие, указания на этику.

Издревле все народы признавали, что мир, помимо своего физического смысла, имеет еще и смысл нравственный. Но нигде не шли далее неясного сознания этой истины, и оно, ища себе выражения, облекалось во всевозможные образы и мифы. Это и есть религии. Философы, с своей стороны, во все времена старались достигнуть ясного понимания дела, и все их системы, исключая строго материалистические, при всем различии в иных отношениях согласны между собою в том, что самое важное, даже единственно существенное во всем бытии, то, на чем все зиждется, его подлинный смысл, центральный пункт и его (sit venia verbo[161]) острие, – все это заключается в нравственной ценности человеческого поведения. Но относительно смысла последнего, относительно самого характера и возможности морали все эти системы опять-таки очень разногласят между собою, и пред нами разверзается целая бездна темноты. И вот оказывается, что проповедовать мораль легко, обосновывать мораль – трудно. Именно потому, что означенный пункт твердо установлен совестью, он делается пробным камнем систем, так как от метафизики справедливо требуют, чтобы она служила опорою этики; и таким образом возникает трудная проблема – доказать, наперекор повседневному опыту, зависимость физического миропорядка от морального, найти связь между силою, которая, действуя по вечным законам природы, сообщает миру устойчивость, и нравственным законом, который живет в человеческой груди. Немудрено, что и лучшие умы потерпели здесь крушение: Спиноза с помощью софизмов иногда приклеивает учение о добродетели к своему фаталистическому пантеизму, но еще чаще он покидает мораль на произвол судьбы. Кант, покончив с теоретическим разумом, выдвигает, как Deum ex machina[162], свой, категорический императив, выколупленный им¹ из одних чистых понятий, в сопровождении некоего абсолютного долга, ошибочность которого стала окончательно ясной после того, как Фихте, всегда воображавший, что переусердствовать – значит превзойти, с Христиано-Вольфовской плоскостью и скукой развил его в своей «Системе нравственного учения» в законченную систему морального фатализма, а впоследствии изложил короче в своем последнем памфлете «Наукословие в общем очерке», 1810 г.