На другой день состоялась моя публичная лекция на тему: «Значение гельминтологии для медицины и ветеринарии». Присутствовало свыше 200 человек. Публика чрезвычайно пестрая: пришли послушать «сказку» несколько священников и даже монахов. Впрочем, и они слушали с большим вниманием. После лекции посыпались вопросы, некоторые из них поражали чрезвычайной наивностью. Между прочим, несколько болгарских врачей, живших в России до первой мировой войны и хорошо знавших русский язык, обратили внимание на то, что я пользовался новыми для них словами, которых не было ранее в русском языке, например «учеба», «увязка», «выявить», «внедрить» и др.
Все лекции, которые я читал в Болгарии, проходили в переполненных залах. Я понимал, что интерес слушателей объясняется не столько содержанием лекции, сколько встречей с советским научным работником. Ведь я был первым советским ученым, выступавшим перед болгарской интеллигенцией.
Интересна одна подробность, которую рассказали мне болгарские друзья. Администрация Общества культурной связи намеренно выделила для моего выступления самую маленькую аудиторию, чтобы выступление гражданина Советской страны не получило слишком большого резонанса.
Подытоживая мои публичные выступления в Болгарии, должен признать, что они, конечно, оказали определенное положительное влияние, особенно на болгарскую молодежь, поскольку в них широко пропагандировались прогрессивные советские идеи, рекламировались методы работы и достижения нашей науки. Помогли мне и статьи в прогрессивных газетах Болгарии, освещавшие некоторые стороны моей деятельности как на основе моих публичных «сказок», так и по данным мною интервью. Появились в газетах и дружеские шаржи.
Наступил день расставания с Болгарией. В течение дня в полпредство приходили репортеры софийских газет для прощальных интервью, делегация от студенческого журнала «Академик», которой я подробно осветил жизнь высших учебных заведений в СССР и роль студенчества в социалистическом строительстве. Приехали и от редакции журнала «Мысль». Для этого журнала я написал специальную статью «На борьбу с массовым очервлением людей и полезных животных».
Вечером в полпредстве устроили прием, на который были приглашены представители тех научных и общественных организаций, с которыми я был в деловом контакте. На прием прибыло около 120 человек: представители университета во главе с ректором, медицинская и ветеринарная знать как гражданского, так и военного ведомства, ответственные работники некоторых министерств, представители прессы и какие-то совсем незнакомые мне лица. Оживленные разговоры велись на русском, болгарском, французском и немецком языках; неожиданно я оказался в положении «юбиляра» и не уставал отвечать на вопросы.
За 15 минут до отхода поезда я прибыл на вокзал. Лил дождь, и я искренне удивился, увидев перед своим вагоном народ. Оказывается, меня пришли провожать многие из тех, кто несколько часов назад был на приеме в нашем полпредстве.
…В начале июня 1936 года должна была состояться 10-я сессия Международного эпизоотического бюро в Париже. Предполагалось, что я выступлю с докладом. 2 июня сессия начала работу, а я сидел в Москве и ожидал визы. Наконец 3 июня получаю визу, билет до Парижа. В 12 ночи выезжаю.
Прибываю в Париж, еду на такси в отель Сен Жермен. Номер отвратительный: миниатюрный столик и огромная кровать, которая занимает три четверти комнаты.
Прежде чем идти на заседание, решил купить новый костюм. Но не тут-то было: магазины закрыты — забастовка.
Возле универмага — масса народу, любители поглазеть. Все двери и окна магазинов заперты, а вокруг ходят продавцы и продавщицы, причем ведут себя очень выдержанно. Много полицейских.
В десять утра прибываю к зданию, где проходила сессия. Подхожу к залу и слышу аплодисменты. Оказывается, председатель бюро профессор Леклэнш только что закончил заключительную речь и закрыл заседание до будущего года.
Вхожу в зал заседания. Делегаты уже встали со своих мест, обмениваются впечатлениями, собираются уходить. Ко мне подходят представители различных стран, сожалеют, что я опоздал. Очень тепло приветствовал меня болгарский ученый Тодоров. Лично мы с ним не были знакомы, но он знал меня по литературе. Подошел и Леклэнш. Он рассказал, что 4 июня были зачитаны резюме из докладов, присланных на сессию советскими учеными. Леклэнш пообещал опубликовать эти доклады в бюллетене Бюро. На сессию будущего года запланирована дискуссия по докладу, составленному мною и Р. С. Шульцем.
Кто-то из стоявших рядом сказал, что сейчас Скрябин и американец Холл — две основные фигуры в мировой ветеринарной гельминтологии. Леклэнш добавил: «Такая работа, которую ведет господин Скрябин, возможна только в условиях их страны».
Из Бюро зашел в наше полпредство. Посла т. Потемкина не застал, принял меня консул и показал полученную из ВАСХНИЛ телеграмму. В ней было сказано, чтобы я непременно добился постановки на сессии своего доклада. Увы, телеграмма опоздала, так же как и я сам.
