Прошло еще полгода. 30 июня 1940 года я докладывал на президиуме АН СССР о проекте устава Общества, подлежащего утверждению президиумом, с тем чтобы после этого послать его на окончательное утверждение в Совнарком СССР. Председательствовавший академик О. Ю. Шмидт заявил, что устав надо окончательно отредактировать, и предложил для этого создать комиссию в составе академиков Скрябина, Орбели и Борисяка. В сентябре президиум АН СССР под председательством В. Л. Комарова и Е. А. Чудакова одобрил проект устава и постановил направить его на утверждение в Совнарком СССР.
14 декабря 1940 года за подписью заместителя председателя Совнаркома СССР т. Землячки ВО Г был утвержден. Общество наше выросло в крупную научно-общественную организацию с многочисленными филиалами и к концу 1968 года объединяло свыше 2 с половиной тысяч человек, работавших во всех республиках, областях и краях нашей страны.
10 июня 1940 года состоялось совещание Наркомзема СССР. Обсуждался проект постановления о сети научно-исследовательских сельскохозяйственных учреждений. Я был единственным представителем ветеринарии на этом совещании, где преобладали агрономы и присутствовало несколько зоотехников. Пришлось еще раз столкнуться с потрясающей косностью некоторых агрономов, продемонстрировавших полное непонимание сущности ветеринарного дела.
В конечном итоге мне все-таки удалось провести, и притом единогласно, постановление нашего совещания о создании двух новых ветеринарных институтов всесоюзного значения: клинико-терапевтического и санитарно-гигиениче ского. Кроме того, были утверждены 12 зональных институтов.
26 января 1941 года я присутствовал на заседании Московского общества испытателей природы, которому исполнялось 135 лет. Руководил собранием академик Зелинский — председатель этого Общества. В перерыве подошел ко мне с ласковой улыбкой сутуловатый старичок — первый нарком здравоохранения республики Н. А. Семашко. Пожал мне руку, поздравил с успехом, сказал: «Очень рад, что вам удалось поднять гельминтологическое дело на огромную высоту».
Я удивился и напомнил Николаю Александровичу, что начинал поднимать гельминтологическую целину давно, 20 лет тому назад, в бытность его наркомом, когда я основал первую медико-гельминтологическую научную ячейку на базе Тропического института. На это последовал искренний ответ: «Кто же мог думать, особенно в те годы, что гельминтология станет наукой огромного народнохозяйственного значения?»
По-видимому, для корифеев медицины в те далекие годы я был не только смешон, но прямо-таки карикатурен, когда дерзал отстаивать любимую науку. Впрочем, и в 1941 году некоторые именитые врачи, не понимавшие гельминтологии, относились ко мне необъективно. Многие из них с недоумением смотрели на мой орден, на мои академические звания и недоумевали: «За что все это? Неужели за глисты?!» А наиболее озлобленные, как мне говорили, произносили с сарказмом: «Хорошую Скрябин сделал карьеру и, представьте, на чем?… На глистах!» Конечно, были люди, которые понимали меня, радовались достижениям гельминтологии. Без их моральной поддержки гельминтология не смогла бы выкристаллизоваться в суверенную дисциплину большого научного и практического значения.
Что касается Н. А. Семашко, то я глубоко его ценил и уважал как крупного деятеля советского здравоохранения и очень порядочного человека. Я сохранил о нем хорошие воспоминания как об умелом организаторе здравоохранения в самый начальный, наиболее трудный период жизни нашей Родины.
Да, на пути развития гельминтологической науки было много препон. Первые годы нашего бытия, когда специалисты-гельминтологи исчислялись единицами, удельный вес нашей науки в ветеринарии и медицине был еще очень скромен и нас почти не замечали.
Никаких нападок на нас не было со стороны тех учреждений, с которыми мы находились в деловом контакте. В частности, Институт экспериментальной ветеринарии, составной частью которого в течение 12 лет являлся руководимый мною гельминтологический отдел, был нами очень доволен, поскольку наши научные и практические достижения лили воду на общую мельницу.
Однако по мере того как гельминтология крепла, завоевывала вначале всесоюзный, а затем и международный авторитет, стала организовываться скромная на первых порах оппозиция, пытавшаяся в одних случаях затормозить темпы роста нашей специальности, а в других — скомпрометировать ее. На разных этапах развития нашего дела оппозиционные настроения исходили прежде всего от представителей тех специальностей, с которыми наша наука была органически связана. Варьировались методы «воздействия», но цель у наших противников была одна: затормозить темпы быстро развивающейся науки. Особенно изощрялись в этом деле отдельные «гельминтофобы» ветеринарных профилей. Это вполне понятно, ибо наша наука родилась в недрах ветеринарии, особенно бурно развивалась в области животноводства, и ряд наших научно-практических достижений контрастировал с результатами творческих поисков в других, более отсталых ветеринарных дисциплинах.
