Наступил 1911 год. Пять лет нашей туркестанской жизни остались позади. Мысль о перемене места, о выезде из Туркестана в другие, более культурные места становилась прямо-таки навязчивой. Я стал отчетливо понимать, что если первые годы пребывания в Туркестанском крае шли мне на пользу, то теперь жизнь здесь задерживала мой рост как специалиста. Я не имел нужного мне научного руководства, да и вообще не имел абсолютно никаких условий для специализации. Так же считал и мой отец, который жил теперь в нашей семье.
В конце 1910 года благодаря настойчивости и энергии Маруси удалось разыскать нашего отца, прожившего 11 лет в Маньчжурии, где он работал на Восточно-Китайской железной дороге. Ему было в то время 61 год. Утомленный перипетиями жизни, он нуждался в отдыхе, в покое, в обществе близких.
Ранней весной 1911 года отец приехал к нам в Аулие-Ата. Почувствовав хорошее к себе отношение, остался жить с нами. Отец всей душой полюбил свою невестку и трехлетнего внука и старался, чем только мог, быть нам полезным. В это время двор нашего дома представлял собою весьма своеобразное зрелище. В одном загоне на цепи сидел небольшой, но достаточно дикий волчонок; на жердочке под навесом гордо восседали хищные птицы, привязанные за ноги, — луни, сокол и крупный филин; по двору на свободе расхаживал аист, наводивший страх на несколько выводков цыплят и утят. Отец с удовольствием помогал нам ухаживать за «зверинцем».
Вторая половина нашей аулие-атинской жизни окончательно определила профиль всей моей последующей деятельности: я решил стать гельминтологом.
В 1910 году на страницах «Архива ветеринарных наук» я рассказал об интересной находке — новом возбудителе гельминтозного заболевания крови крупного рогатого скота — шистозоме. Это было мое первое гельминтологическое открытие, и оно буквально лишило меня покоя. Мне захотелось самому изучать гельминтов, а не служить инстанцией, передающей интереснейший материал для разработки в другие лаборатории. Короче говоря, я ощутил потребность стать научным работником. Мы решили окончательно покинуть Туркестан.
Я добился разрешения прослушать осенью 1911 года курсы усовершенствования ветеринарных врачей в Петербурге на базе ветеринарной лаборатории министерства внутренних дел [9]. Упаковав небольшой музей и библиотеку, мы отправились в Петербург.
В дороге украли один из ящиков, содержавших патологоанатомические препараты. Правда, сохранились самые ценные гельминтологические коллекции, упакованные в небольшой сундучок, с которым я, как с портфелем, ни на минуту не расставался. Однако неудача постигла меня вторично: в Петербурге, когда мы выгружались из вагона, сломался замок моего заветного сундучка, пробирки выпали на каменные плиты перрона и, конечно, вдребезги разбились. В итоге погибло около 60 процентов моих гельминтологических сборов.
Итак, в начале октября 1911 года мы очутились в Петербурге, чтобы наладить новую жизнь, перспектива которой рисовалась нам заманчивой, но неясной. Меня тянуло к научной работе, в душе я лелеял надежду устроиться в ветеринарной лаборатории МВД, скромному по масштабу учреждению, пользовавшемуся среди ветеринарных работников большим авторитетом. Ни юридическими правами, ни протекцией я не располагал, единственно, чем я был богат, — безудержным стремлением работать и запасом некоторой эрудиции, правда весьма несовершенной, в области паразитологии. Этого, как мне думалось, было недостаточно для проникновения в храм ветеринарной науки, каковым мне рисовалась ветеринарная лаборатория на Забалканском проспекте, N? 83, близ Московской заставы.
Заведующий этой лабораторией профессор Садовский недавно скончался. На посту начальника Ветеринарного управления МВД был либеральный земец, доктор медицины и ветеринарный врач Валентин Федосеевич Нагорский, один из немногочисленных специалистов в области общей эпизоотологии, известный своими работами по сибирской язве. Нагорский назначил заведующим ветеринарной лабораторией ветеринарного врача С. Н. Павлушкова, мягкого либерального человека, старавшегося всюду проводить принципы коллегиальности, как это было в моде у прогрессивной интеллигенции того времени. «Столпы» лаборатории — Руженцев, Вышелесский и Сизов были в то время в научной заграничной командировке. Правой рукой Павлушкова стал П. Н. Андреев, специалист в области микробиологии, исполнявший обязанности помощника заведующего лабораторией. Здесь работала плеяда молодых специалистов: Феддерс, Бекенский, Фрей-бергер, Андриевский. Все они были микробиологами, кроме того, ожидался приезд группы крупных специалистов, работавших в Пастеровском институте в Париже.
Робко я вошел в чистенькую, культурно обставленную лабораторию. С Павлушкозым я был немного знаком по II Всероссийскому ветеринарному съезду в Москве. Я рассказал Павлушкову чистосердечно о своем намерении больше не возвращаться в Туркестан и о желании работать в лаборатории до открытия курсов усовершенствования ветврачей. Он посоветовал мне обратиться к Нагорскому.
