В декабре 1911 года приехал из Франкфурта В. Л. Якимов. Теперь, когда он очутился в России, ему совсем не понравилось то, что заведующим протозоологическим отделом стал не он, а Драчинский. Якимов был крупным протозоологом. Он имел свыше сотни опубликованных научных работ, любил подчеркивать свою связь со знаменитым Эрлихом, говоря, как бы невзначай, «Мы с Эрлихом» или «Когда я работал с Эрлихом». В нашей лаборатории появилась видная и к тому же достаточно властная натура, которая требовала к себе максимального внимания. Поскольку штатного места для В. Л. Якимова не оказалось (оно было занято Драчинским) — ему предоставили помещение для научных работ в курсовом зале, а мне дали рабочее место в патолого-анатомическом отделении, где работали Шукевич, Романович и вновь приглашенный ассистент А. П. Уранов.
В декабре 1911 года я получил из Ветеринарного управления МВД новый документ, в котором сообщалось, что военный губернатор Сырдарьинской области дал свое согласие на прикомандирование аулие-атинского пунктового ветеринарного врача Скрябина к ветеринарной лаборатории «впредь до окончания им работ по изучению привезенной из Туркестанского края паразитологической коллекции». Тем самым мое пребывание в Петербурге было санкционировано властями на местах. Этим документом я, конечно, был обязан заботливости Павлушкова и Нагорского.
Наступил 1912 год. 15 января при ветеринарной лаборатории открылись курсы усовершенствования ветеринарных врачей. Профиль лекций был бактериологический с небольшой дозой патологической анатомии, биохимии и мясоведения. Подбор лекторов был блестящий, приглашались лучшие специалисты со всех концов России.
Каждый из них делился новинками в области своей специальности. Практикум по бактериологии проводил П. Н. Андреев со своими ассистентами. Меня чрезвычайно волновало слабое представительство на наших курсах паразитологии: слушателям были преподнесены лишь отдельные главы протозоологической науки.
Об этом я говорил своим товарищам, которые меня не только поддержали, но и устроили так, что меня попросили прочитать вне плана две лекции. Я вначале смутился, затем принялся за приготовление диапозитивов. В итоге я прочел две лекции: «Паразитизм с биологической точки зрения» и «Инвазионные болезни птиц». Это было первое в моей жизни серьезное лекционное выступление.
Читал, как сейчас помню, крайне возбужденно, волновался, имел на всякий случай конспект, но им не воспользовался. Слушатели были довольны тем, что «выходец» из их среды, рядовой пунктовый ветеринарный врач читал лекции наряду с профессорами, и выразили мне бурное одобрение.
Среди научного персонала лаборатории по-прежнему существовали группировки. Лидером «парижан» был Шукевич, а мы группировались возле Павлушкова.
По мере роста моего авторитета отношение ко мне Романовича начало ухудшаться. Приехав из Парижа, он не ожидал встретить в России соперника. Правда, первые два месяца он относился ко мне как к «подмастерью», считая себя, ученого «парижанина», и меня, туркестанца-практика, величинами несоизмеримыми. Однако после моих лекций неприязнь его начала понемногу возрастать. Резко ухудшилось отношение ко мне Шукевича и Драчинского.
15 апреля 1912 года курсы усовершенствования ветеринарных врачей закончились; курсанты, получив свидетельства, стали разъезжаться по домам. Я же, имея разрешение работать в лаборатории до окончания разработки моей туркестанской коллекции, остался в Петербурге.
В это время умер В. Ф. Нагорский, сделавший так много для укрепления и развития ветеринарной лаборатории МВД. Традиции Нагорского продолжали жить в ветеринарной среде некоторое время и после его смерти. Одна идея Нагорского была особенно ценна для развития ветеринарии: он считал чрезвычайно полезными командировки способных молодых работников к зарубежным специалистам для научного усовершенствования.
В нашей лаборатории готовилась к выезду за границу группа лиц, получивших соответствующее обещание еще при жизни Нагорского: Н. А. Михин, В. В. Феддерс, П. Е. Андриевский. Их будущность, как микробиологов высокой квалификации, была совершенно ясна.
Назойливо мучил вопрос, как же сложится в дальнейшем моя жизнь. Смогу ли я стать настоящим ученым-гельминтологом или суждено мне быть практическим ветеринарным врачом, занимающимся попутно и притом кустарно, как в Туркестане, научными проблемами?
Мечтал я, конечно, о первом варианте. Но как добиться солидной гельминтологической квалификации? Было ясно одно: в России специализироваться не у кого. Самым ярким зоологом гельминтологического профиля был Холодовский, но, по существу, он интересовался очень незначительной группой ленточных червей, а других гельминтов совсем не знал. П. Ф. Соловьев в Варшаве и С. Н. Каменский в Харькове были кустарями, а не подлинными гельминтологами. Жил на Урале доктор Клер, работавший ранее в Невшателе у гельминтолога Фурмана и ставший специалистом по орнитологической цестодологии, но он работал в слишком узкой области…
