На второй или третий день своего заведования поехал я на бойню позже обычного. Хотелось посмотреть, все ли подготовлено фельдшером к осмотру. По дороге встретил одного из членов городского хозяйственного управления, экипаж которого был завален мешками. Почуяв недоброе, я остановился, подхожу к нему и спрашиваю: «Откуда вы так рано едете?» Он отвечает: «Да вот, заехал на бойню, Иона Григорьевич любезно мне дал бракованные органы — для собак». В доказательство своих слов он открывает мешок, и я вижу печени и легкие, насыщенные пузырями эхинококка. «Вы не бойтесь, господин доктор: ни я, ни моя семья этого кушать не будем, это ведь взято только для собак». На мой вопрос, часто ли получает он эти отбросы, слышу: «Да, спасибо Ионе Григорьевичу, вот уже года два, как он мне помогает». К сожалению, он не понимал, что эти органы вызывают заражение собак эхинококком, которые в свою очередь послужат источником заражения его семьи!
Я взялся за реорганизацию всей работы бойни. Помню, с каким удивлением арендатор бойни отнесся к моим категорическим требованиям, чтобы был устроен умывальник как для ветеринарного надзора, так и для рабочих, закуплены мыло и полотенца, поставлены столы для осмотра пораженных органов. Все это казалось капризом, самодурством врача, создавало неприязненное отношение к ветеринарному надзору.
Бойня стала моей патолого-анатомической и гельминтологической лабораторией. Я подолгу изучал конфискованные органы, проводил жесткий бракераж[6], организовывал систематический учет гельминтозных поражений. Был и курьезный случай. В течение нескольких дней подряд забивались овцы, почти на 100 процентов пораженные интенсивным фасциолезом[7]; печени животных мною выбраковывались и не поступали на базар. Через два дня в разгар моей работы приезжают на бойню два солдата и говорят мне: «Так что, господин доктор, мы пришли от их высокоблагородия воинского начальника узнать, почему на базар не выпускаются печенки, так как его высокоблагородие печенку очень уважают»…
Среди торгашей, мясников стало накапливаться недовольство: «Не было врача — все было хорошо; появился врач — пошли новые порядки; нам сплошной убыток, да и печенки исчезли из продажи». Однако находились в городском хозяйственном управлении и культурные работники, которые поддерживали мои санитарно-ветеринарные реформы. В конечном итоге удалось добиться того, что в 1910 году была построена новая каменная бойня, оборудованная столами и кабинетом врача.
Упорядочению и других сторон ветеринарно-санитарного дела я старался уделять больше внимания. Дело у меня было поставлено так, что о каждом случае смерти животного я получал срочное уведомление, давал распоряжение о вывозе трупа на зоокладбище, где к определенному часу подготавливалась могила. Когда все было организовано, приезжал я с фельдшером и санитарами и производил вскрытие.
Одно из вскрытий чуть было не закончилось для меня трагически: работая без перчаток, я случайно оцарапал левую руку и заразился карбункулезной формой сибирской язвы. Три дня болезни носили весьма тревожный характер: высокая температура, тяжелое самочувствие, появление признаков цианоза вызывали сомнение в возможности выздоровления. Противоязвенной сыворотки в Аулие-Ата не было, а до Ташкента — 360 верст колесного пути. И я начал лечиться домашними средствами — прижигал пораженный участок раскаленным железом до обугливания ткани. Эту процедуру пришлось провести два раза. После второго прижигания дело пошло на поправку, только рана длительное время не зарубцевывалась, и я долго ходил с повязкой.
Работа городского ветеринарного врача доставляла мне гораздо больше удовлетворения, чем пунктового, где было много канцелярщины, ведь на пунктового врача возлагалась работа, не имеющая отношения к ветеринарии, — взимание процентного сбора с гуртового скота.
Успехи в организационной деятельности, хорошее отношение населения и ощущение полезности своей работы — все это влияло на меня благотворно, удесятеряло мою энергию.
Летом 1910 года, подражая многим русским, давно осевшим в Туркестане, мы купили небольшой домик, слепили своими руками глиняный дувал, выровняли дворик, посадили вишневые кусты и небольшую грушевую аллею.
У нас сложилась дружная, хорошая компания. Квартиру Скрябиных, одна из комнат которой была моим кабинетом с солидной библиотекой и довольно хорошим музеем, знали не только местные жители. Нередки были случаи, когда тройка почтовых, запряженная в тарантас, звеня бубенчиками, останавливалась у наших ворот и незнакомые люди, спросив: «Здесь ли квартира ветеринарного врача Скрябина?» — вылезали из повозки, входили в дом, знакомились и находили у нас радушное гостеприимство. Мы всегда были рады приезжим. Из разговора выяснялось, что это либо геологи, либо работники земельной управы, либо члены очередной научной экспедиции, направлявшиеся в Семиречье и заехавшие по пути к нам. Обычно разгоралась оживленная беседа. Приезжие рассказывали новости о тех местах, откуда они прибыли, мы — о жизни, которую вело наше общество и наш край.
