Одри принимается судачить о своих постоянных клиентках из высшего общества и их странных предпочтениях: одним подавай фосфоресцирующие глаза того же цвета, что и ногти; другие требуют впрыснуть им такой чёрный-пречёрный пигмент, что кажется, будто радужки нет вовсе, а вместо неё — один сплошной зрачок. Голос Одри журчит ласково и оказывает почти такое же анестезирующее воздействие, как и то средство, которое она капает Рисе в глаза. Девушка расслабляется... и слишком поздно замечает, что Одри привязала её запястья к подлокотникам кресла, а голову закрепила на подголовнике. Риса впадает в панику.
— Что вы делаете? Пустите меня!
Но Одри лишь усмехается:
— Боюсь, детка, не получится. — Она поворачивается и берёт что-то — Риса не видит, что.
Только теперь до Рисы доходит, что Одри никогда и не думала помогать ей. Она собирается сдать её властям! Один звонок — и полиция тут как тут. Какая же Риса дура, что доверилась ей! Как можно быть такой слепой!
Одри возвращается к своей жертве, держа в руке жутковатого вида инструмент — что-то похожее на шприц, но не с одной, а с дюжиной игл, образующих маленький кружок.
— Если клиента не обездвижить, он может дёрнуться во время процедуры, даже неосознанно схватиться за инжектор и повредить роговицу. Так что я зафиксировала тебя ради твоей же безопасности.
Риса испускает дрожащий вздох облегчения. Одри думает, что девушку встревожил вид инжектора.
— Успокойся, дорогая. Капли, которые я закапала тебе в глаза, творят чудеса. Уверяю, ты ничего не почувствуешь.
Внезапно глаза Рисы наливаются слезами. Эта женщина и вправду помогает ей! Риса чувствует себя виноватой за свой приступ паранойи, и неважно, что Одри никогда не узнает о нём.
— Почему вы помогаете мне?
Одри отвечает не сразу. Она сосредоточенно делает впрыскивание, причём Риса даже не знает, какого цвета будут её глаза — мастерица лишь пообещала, что ей понравится. От Одри исходила такая уверенность, что девушка поверила. На одно мгновение Рисе чудится, что её расплетают, но она тут же гонит от себя это ощущение. В отличие от бесстрастных профессионалов-хирургов во всём существе Одри сквозит глубокое сочувствие.
— Я помогаю тебе, потому что это в моих силах, — говорит Одри, принимаясь за второй глаз. — И ещё из-за своего сына.
— Ваш сын... — Кажется, Риса догадывается. — Вы его...
— Расплела? Нет. Нет и ещё раз нет. Я полюбила его в то самое мгновение, когда обнаружила на своём пороге. Мне и в страшном сне не могло бы присниться отдать его на расплетение.
— Он был аистёнком?
— Да. Его подкинули к моей двери в самой середине зимы. Слабенький, недоношенный. Вообще счастье, что он выжил. — Одри замолкает и наблюдает за действием пигмента, а затем принимается за наложение второго слоя. — В четырнадцать лет ему поставили диагноз — рак желудка, метастазы распространились на печень и поджелудочную железу.
— Какой ужас...
Одри отстраняется и снова взглядывает Рисе в глаза, но уже не затем, чтобы оценить результат своей работы.
— Деточка, я никогда не стала бы сама пользоваться органами расплётов. Но когда мне сказали, что сохранить жизнь моему сыну можно, только вынув все его внутренние органы и заменив их на здоровые, я не колебалась ни мгновения. «Делайте! — сказала я. — Немедленно в операционную и делайте!»
Риса слушает молча, понимая, что женщине необходимо исповедаться перед нею.
— Хочешь знать, почему расплетение процветает, Риса Уорд? Вовсе не потому, что мы хотим органы для себя. Нет, это потому, что мы готовы на всё ради спасения своих детей. — Она ненадолго задумывается и печально смеётся. — Подумать только! Мы спокойно жертвуем нелюбимыми детьми ради любимых. И мы ещё называем себя цивилизованными людьми!
— В существовании расплетения нет вашей вины, — говорит Риса.
— Неужели?
— Вы должны были спасти жизнь своему сыну. У вас не было выбора.
— Выбор всегда есть, — возражает Одри. — Просто любой иной выбор убил бы моего сына. Если бы существовала другая возможность, я бы обязательно воспользовалась ею. Но её не было.
Она освобождает руки и голову Рисы и отворачивается, чтобы промыть инструменты.
— Как бы там ни было, мой сын жив, учится в колледже, звонит мне по меньшей мере раз в неделю — в основном, чтобы попросить денег; но даже сама возможность этих звонков кажется мне чудом. Да, совесть будет грызть меня до конца моих дней, но это малая цена за то, чтобы мой сын продолжал ходить по этой земле.
Риса кивает. Разве может она винить мать за то, что она пошла на всё ради спасения сына?
— Ну вот, детка, — говорит Одри, разворачивая кресло, чтобы Риса могла взглянуть на себя в зеркало.
Не может быть. Эта девушка в зеркале — вовсе не она! Мягкие красновато-каштановые локоны подчёркнуты более светлыми прядями. А глаза! В наше время девушки вытворяют со своими глазами такое, что остаётся только диву даваться. Одри поступила иначе. Она придала карим глазам Рисы очень естественный, очень реалистичный зелёный цвет. Риса прекрасна.
— Ну, что я тебе говорила? — Одри горда своей работой. — Текстура для волос, цвет для глаз. Неотразимая комбинация!