Объективность полностью

От мудреца через труженика к тренированному эксперту; от рационального образа через механическое отображение к интерпретированному изображению. Эта сентенция, пускай даже слишком схематичная, смыкает эпистемологическую историю образа с этической эпистемологией автора-ученого. Вместе с интерпретированным изображением на странице появляется нечто большее, чем то, что на ней изображено. В начале XX века у ученых появились новые горизонты возможностей культивирования совсем другого типа научной самости. Анри Пуанкаре в своей книге «Ценность науки» (Valeur de la science, 1905) делал огромный акцент на роли интуиции как средства научного поиска. Одни математики, писал он, работают при помощи логики, анализа, своего рода расширенной арифметики. Другая группа – вовсе не отличающаяся своим исследовательским полем или даже образованием (по мнению Пуанкаре) – выступает исключительно за физическое рассуждение, визуальное изображение, быстрое понимание сути. Эти «чувственные» интуиционисты отличались стилем письма, манерой преподавания и «самим своим внешним видом». Согласно Пуанкаре, никто из тех, кто сталкивался с этим контрастом, не мог забыть его – как не смог его забыть и он сам, наблюдая контраст между своим коллегой по Политехнической школе математиком Жозефом Бертраном, занимавшимся аналитической механикой, теорией вероятности и термодинамикой, и Шарлем Эрмитом, гораздо более формальным алгебраистом из Коллеж де Франс и Сорбонны: «Когда говорил Бертран, он все время находился в движении; то он как будто боролся с каким-то внешним врагом, то движением руки чертил фигуры, которые он изучал. Очевидно, он видел их и хотел изобразить, поэтому он и прибегал к жесту. Что касается Эрмита, то это совершенная противоположность; глаза его как бы избегали соприкосновения с внешним миром; не вне, а внутри искал он образ мира»[704].

Если «избегать» мира (как Эрмит), то есть риск совсем потерять его, предупреждал Пуанкаре. «„То, что вы выигрываете в строгости“ [говорят философы], „вы теряете в объективности“». Наука станет непогрешимой, только если изолировать математику от мира, который она предположительно описывает. Чисто пространственная, физическая интуиция могла бы многое дать математике, но и одурачить ее из‐за своей более слабой связи с точностью и строгостью. Повести вперед могла только логика, дополненная математическим аналогом «ви́дения», «рисования» и «жестикуляции». У двух типов интуиции (логической и чувственной) «не один и тот же объект, и они, по-видимому, пользуются двумя различными способностями нашей души; можно сказать, что это два проектора, наведенные на два чуждые друг другу мира»[705]. (У Фреге такая психология изобретательства, несомненно, вызвала бы отвращение.)

Однако многие из современников Пуанкаре все больше принимали непроцедурное, интуитивное, быстрое понимание в качестве одного из ключевых моментов науки – не только в эмпирическом мире, но даже (а может быть, и особенно) в холодных заоблачных высях математики. Даже если процессы были бессознательными, это ничему не препятствовало. Наоборот, яркого света сознательной, логической и процедурной работы было явно недостаточно, на чем акцентировал внимание Пуанкаре, упоминая о подспудной работе разума. Французский математик Жак Адамар опирался на размышления Пуанкаре, когда писал свои работы по психологии математической изобретательности, повсеместно получившие высокую оценку. Он тоже подчеркивал, что бессознательное является неотъемлемой частью продуктивной математической самости. Это не было детализированное и артикулированное бессознательное фрейдовской теории – речь шла не о влечениях, инстинктах или Я как границе между Оно и принципом реальности. Никаких эдиповых комплексов. Научное бессознательное было ближе скорее к бессознательной подверженности внушению, обнаруженной Пьером Пиаже у своих пациентов (французский психиатр мог заставить их видеть или не видеть крестики, которыми были помечены карты), или к бессознательным критериям узнавания паттернов, к которым прибегали гештальтпсихологи.

Как и у многих его предшественников, прибегавших к расово-лицевому распознаванию, центральным примером Адамара была бессознательная оценка паттерна при распознавании человеческой внешности. Здесь суждение математика смыкается с суждениями астронома и электроэнцефалографиста. Научное бессознательное пробует разные сочетания, обращается к мириадам скрытых факторов, соединяет их, а затем схватывает правильный порядок. Адамар одобрительно цитирует Пуанкаре: «Бессознательное „я“ „не является чисто автоматическим; оно способно к распознанию; оно обладает тактом, учтивостью; оно знает, как выбирать, как предугадывать. О чем тут говорить? Оно знает, как предугадывать, лучше сознательной самости, поскольку преуспевает там, где последнее терпит неудачу“»[706].