Подавив возглас, вцепилась в ручки чашек и нервно сглотнула, потому что в утренних лучах солнца ей явился если не греческий бог, то его точная копия. Все эти дни высокие воротники водолазок и застегнутые на все пуговицы рубашки действительно служили броней, скрывающей от мира идеальные грудные и косые мышцы. Показывать такое живым людям было бы непростительно. Он выглядел слишком, мать его, безупречно.
Пока она, как Персей-неудачник, каменела, не в силах закрыть рот, Морс спокойно поднялся и, очевидно не понимая, что творит, подошел ближе: аккуратно забрал из ее рук кружки и легонько подтолкнул в сторону кресла, все еще издававшего отвратительную трель.
На негнущихся ногах подошла к пальто, дрожащей рукой вытащила бренчащую трубку и, подавив желание разбить чертово устройство, приняла вызов.
– Стоун, тебя сегодня ждать или нет? – голос Уиллиса звучал устало, словно тот давно не спал. – Я не давлю, но мне нужно распределять задачи на неделю.
– И тебе доброе утро, – медленно возвращаясь к кровати, пробормотала она, забирая из протянутой руки чашку и с наслаждением делая глоток. Голубые глаза смотрели внимательно, словно ответ был важен совсем не Уиллису. – Я бы взяла еще день, если ты не против. – Взгляд стал чуть острее, настойчивее. – Пару дней. – Уточнила в надежде, что редактор не слышит, как к неровному дыханию присоединяется второе. Спокойное. Размеренное. – Даже три, если можно. Мне еще швы снимать и все такое.
– Добро, Стоун, – ничего не подозревавший Уиллис, кажется, даже обрадовался. – Жду в четверг. И еще. Выздоравливай, Эл.
– Обязательно, – поспешно бросает она и отключается так быстро, как только может, потому что вокруг талии уже вовсю вьются самые-идеальные-на-этом-свете-руки.
Едва успев поставить кружку на пол, откидывается на мягкие подушки и вновь утопает в объятьях и запахе моря.
– Я взяла отгулы не для того, чтобы бездельничать, – наконец, произносит в его губы. – В редакции меня не ждут, но дела никуда не делись. Мне пора, хоть я и хотела бы провести тут целую вечность.
– И что же за дела могут быть важнее твоего слова? – проводя пальцем по ее ключицам, прошептал Морс. – Помнится, ты обещала остаться здесь навсегда.
– Это был тактический ход, – звуки тонут в глубоком выдохе, и говорить хочется все меньше. Но воспоминания, принесенные со второго городского, пульсируют все ярче. – Я не могу оставить это просто так. Слишком подозрительно, понимаешь?
Едва найдя в себе силы, она отстранилась и посмотрела на потемневшего Морса – он все понял.
– Оставь это дело, Элизабет, – пытался говорить мягко, но в глазах читалась настоятельная просьба. – Уверен, будь в нем двойное дно, полиция бы заметила.
– Они не заметят, если у них полгорода исчезнет, – покачала головой. – Смерти на территориях трех разных участков. Когда, и, что важнее, если до них дойдет, будет поздно.
– Почему для тебя это так важно? – голубые глаза всматривались внимательно, словно пытались пробраться под кожу. – Что именно ты хочешь выяснить?
– Правду, – твердо ответила она. – Я вчера была на кладбище. Все стояла у могилы одной из них, и думала, как такое возможно? Это не поддается ни логике, ни статистике. И, кстати, – Ответив таким же выразительным взглядом, решила вытащить один из двух козырей, что были на руках. – Ты сам заинтересовался. Круг же заметил ты. Так что не отнекивайся, это действительно интересно.
– Пожалуй, – вздохнул он, вставая. Накинул рубашку. Смерил ее долгим взглядом, словно решаясь на что-то. – Если отговорить тебя нельзя, то я помогу.
– Ты? – она чуть было не подавилась остывшим кофе. – С чего это?
– Я так хочу. И не выпущу тебя отсюда, пока не согласишься, – голубые глаза били на поражение. – Считай это тактическим ходом.
Она смотрела снизу вверх на мужчину, чьего настоящего имени до сих пор не знала. Смотрела, и не могла найти ни одного аргумента против – если уж сдаваться, то до конца.
– По рукам, – поднявшись с кровати, оставила на его щеке быстрый поцелуй. – Сделаем это вместе.
Сегодня они проспали: где-то там внизу, на стене в 2В, пробил полдень.
Он был проклят настолько давно, что уже даже не помнил причину. Последним вздохом застыл на грани между жизнью и смертью, смиренный в своем одиночестве. Годы пролетали мимо так быстро, что однажды он просто перестал их считать, приняв за простую истину – постоянный в своей изменчивости мир его больше не удивит.
