Сквозь века скользил между таких разных и таких одинаковых людей, мельком посматривал, ища хотя бы слабую искру, и всякий раз с горечью отворачивался. Как оказалось, зря: стоило вглядываться глубже, дольше, дальше. Сейчас, прикасаясь к щеке, согретой быстрым поцелуем, изучал ее лицо: губы, скулы, глаза. В них, словно в древней сокровищнице, переливались изумруды, сияя так ярко, будто через грани пропустили луч света. Там, за искрящейся зеленью, била неколебимая решимость, смелость, твердость и будто знакомая обреченность. Там, за точеными гранями, пульсировала сама жизнь и глубоко дышала бессмертная душа. Сколько таких же – невероятных, удивительных и захватывающих моментов он упустил, всякий раз отворачиваясь, не решаясь приподнять тяжелый полог, и посмотреть чуть дальше своего носа.
По счастливой случайности, в которую давно перестал верить, слепота сыграла главную роль в немом спектакле – внезапное открытие пришло ровно тогда, когда и должно было. Раньше бы он не справился с накрывшей волной. Не выстоял б, сломался, и канул бы в небытие окончательно. Но теперь, теперь все было иначе. Раньше, смутившись, он бы отступил. Теперь же хотел узнать. Не хотел, жаждал. Добраться до самой сути, вскрыть грудную клетку и воочию убедиться, что это сердце бьется совершенно особенно, взять в руки и прислушаться к быстрому мотиву, напоминающему турецкий марш.
О чем пела ее душа, когда она, переполненная решимостью, ставила сбивающий с ног ультиматум? Чего ждала, прижимаясь всем телом и захватывая его в плен? Что за мысли бродили внутри, когда она небрежно сбрасывала с себя одежду и так естественно исследовала его скромный дом?
Да, 4В определенно хотелось назвать своим домом, а ту, что жила внизу, действительно не хотелось отпускать за порог. Потому что там, за порогом, ждала только до боли знакомая обреченность. Там, за тонкой дверью, вращаются лишь бездушные двигатели, готовые смолоть в труху хрупкое тело и растереть в изумрудную пыль такую прекрасную отчаянную душу. Ту, чье дыхание он слышал, погружаясь в крепкий сон, один из тех, что хочется растянуть до полудня.
Прижимая в ночи непокорную голову к груди, понимал, что миссия, ожидание которой затянулось на сотни лет, выполнение которой обещало долгожданный покой, провалена с треском. Вдыхая невесомый аромат мяты, вспоминал, когда именно все полетело к черту, потому что был готов поставить тому моменту вечный обелиск. Ибо тот миг был лучшим в жизни. Если то, что вяло текло во времени до этой секунды вообще можно было назвать жизнью.
Следующие дни тайком любовался, глядя, как торопливые пальцы перебирают ворох бумаг, извлекая из белых стопок нужные формуляры, и порхают над клавиатурой. Покорно ждал у входа, зачарованно наблюдая за губами, с которых срывались колкие фразочки, адресованные уставшему детективу из четвертого участка. Сдерживал непрошеную улыбку, запоминая деловито продиктованный адрес, предупредительно распахивал дверь желтой машины и, стараясь не сломать тонкие кости, сжимал нежную прохладную руку в своей.
Миссия была убита, погребена и отпета, но он уже был готов дрейфовать в темноте остаток вечности. Древние боги явно позаимствовали чувство юмора у Элизабет, потому что страшным проклятьем оказалась не черная пустота, а мисс Стоун. А пустота – так, пустяк.
– Вторник всё, – зевнула она, откладывая выписки из скорой. – Я, во всяком случае, точно.
На этот вечер их святилищем стала 2В: две керосинки старательно разгоняли темноту, начавшую вылезать из углов и окон. Поцеловав русую макушку, прикрыл глаза, стараясь запечатать в памяти каждую деталь, чтобы потом бесконечно возвращаться к моменту абсолютного покоя. Не привычно-могильного, а счастливого.
– Закажем? – Элизабет поворачивает голову и пристально смотрит на его расслабленное лицо. – Я бы поела у Лоренцо, но уж больно не хочется одеваться.
– И не надо, – легонько коснувшись носа, провел пальцем по скуле, опускаясь к мягким губам. – Оставайся, я схожу. Навынос же можно?
– Можно, – кивнула она, прикрывая глаза. – Но я тебя отсюда не выпущу.
– Значит, будем голодать? – сдерживать улыбку уже не получается. Как не выходит и понять, когда именно наказание стало благословением.
– Сейчас я готова умереть от голода, лишь бы не шевелиться, – прикрывая глаза, пробормотала Элизабет, устраиваясь на его груди поудобнее.
– Предлагаю обойтись без подобных крайностей, – осторожно придерживая ее голову, он отодвинулся и разгладил руками стрелки на брюках, поднимаясь. – Отдыхай, а я пока принесу ужин.
– Ладно, так уж и быть, – недовольно протянули с дивана. – Но в качестве компенсации я требую вино.
– Паста и вино, – прикасаясь к теплой щеке, подтвердил он. Открывая дверь, украдкой обернулся – спинка надежно скрывала укрытую в мягкий плед Элизабет, но чувствовал улыбку на ее губах.
Лишь выйдя на каменное крыльцо дома 118 и оглядев всегда пустую Грин-стрит, ощутил, как внутри, сбиваясь с ритма, бешено зашлось сердце.
