Резко махнула рукой, чуть не заехав по какой-то декорации. Разрушительная женщина! Единственное, чего нет и никогда не было в Марине – плавности. Задор был, энергия, искра, но вот та манкая прелесть женщины, которая проявляется в кошачьей пластике – нет. От этого внешне гладкая режиссер кажется сложенной исключительно из углов и ломаных линий в каждом движении. Всегда неорганична в движущемся кадре со своей тяжелой походкой, взмахами длинных рук, короткими птичьими поворотами головы. И в жизни она, подобна своему телу, вся из углов, изломов, прямых. Если б не улыбка и мягкий каскад волос в прическе, вовсе казалась бы неприступной ледяной глыбой.
Но глыбой-то она как раз и не была. Внутри всех этих линий и углов плескалась горячая до обжигания каждым вдохом лава. И, попав в ее эпицентр, нельзя уже остаться самим собой. Прожжет тебя насквозь. Изменит. Научит терпеть самый большой пожар и любить его. Так и прикипаешь к ней, обжигаясь, то внешним льдом, то внутренним пламенем. Некоторые не выдерживают количества ожогов и уходят. А потом все время вспоминают, как прикасались и болели в ее ледяном пожаре.
Вот и Даню окончательно приперло слишком ровным теплом и слишком приятной прохладой. Хотелось обжигаться и обдираться. Только так почему-то получалось творить. В сытости и покое было тоскливо и нетворчески. И сколько себе не говори, что профессионализм не требует прикуривания от энергии этого самого творчества, а не выходило. Серел мир. опрощался до ровной застиранной тряпки неразличимых эмоций. Хотелось гореть. Если раз зажегся, потом всегда хочется только так. Этого и ищешь.
Сейчас он обжигался о ее движения. Взгляды. Случайное прикосновение пальцев к его рукам. И понимал, что слишком давно не обжигался губами о губы. Пальцами о позвонки под матовой кожей. Языком о дорожку от шеи до пупка, протекая между грудями. Слишком давно. От этого мотор фантазии работал на повышенных оборотах, создавая то, что даже сама Марина называла “почти гениальным”. А вся “гениальность” прочно опиралась на недоступность при близости.
– С тобой и правда сегодня работается особенно здорово. Неужели настолько все было плохо дома, Дань?– Женщина неспешно направляется к выходу, огибая съемочную площадку по периметру.
– Неплохо,– Шмелев идет сзади и взглядом медленно чертит невидимую линию вдоль такого же невидимого под кожаной курткой позвоночника, останавливаясь на ягодицах круглых ягодицах, обтянутых денимом джинсовой ткани.,– Просто она – не та.
– Удивительные вы, мужчины, создания,– покачивает головой Исаченко.– Понимаете, что “не та”, но продолжаете встречаться, жить, строить планы. Зачем?
“Ремонт”,– промелькнуло в голове у Даниила и угасло, чтобы не портить настроение.
– Какие интересные вопросы сегодня тебя занимают,– резче, чем сам думал, отвечает Даня.
– Наверное, потому что я сама всю жизнь была вечно “не той” для всех,– она не поворачивается к нему, а по голосу не очень понятно, с каким чувством произносятся эти слова.
– Это все были не теми,– ответ возникает сам собой, как всякая искренность всегда убийственно точный.
Марина резко оборачивается:
– Комплименты тебе сегодня тоже удаются, Данечка.
Вот зачем женщине нужен рост! Чтоб резко повернуться и обжечь мятным дыханием губы того, кто рядом. И за этой мятой потянутся, словно магнитом, навстречу, в соединение. Он ее целует так, как никогда бы не смог целовать “не ту”, потому что эта женщина “та” и даже “та самая”. Ладонь, забирающаяся под тяжелым каскадом волос через щеку на затылок и шею. Держать рядом, не отпускать. И особенный – ее руки, проскальзывающие под его куртку и обнимающие за талию.
Справа свет от прожектора, слева мрак ночи. Они – между. Ничего не видно, но слышен хруст распускаемых молний: куртка, жилет под ней, дальше не подобраться, плотно облегающая тело майка. Забирается под тканью через горячий вздрагивающий живот вверх, ощущая непознаваемое так давно тело. Тоже – “то самое”. Маленькая грудь, прижатая спортивным топом. Вздернуть вверх кусок ткани и утопить в руке. Чувствовать, как о центр ладони трется возбужденный сосок.
Как пытается сбежать от его поцелуев мятное дыхание:
– Дань, мне надо подумать!– тихий шепот ему в шею.
– Солнышко, разве об этом думают?– подталкивает к утонувшей во тьме переборке посадочных мест для участников, прижимает бедрами. Через два слоя джинсовой ткани, которые плотно притираются друг к другу в области бедер чувствуется, что ей предлагают в комплексе ощущений.
Грудь уже обнажена полностью и накрыта обеими руками мужчины. Пальцы перебирают соски. Глаза сами собой закрываются, чтобы отдаться коротким разрядам, бегущим из кончиков груди в низ живота, где плотно прижато мужское тело.
– Я не хочу ошибиться, пожалуйста!– это мольба о пощаде, о возможности дать ей шанс сделать иной выбор. С учетом всех рисков, о которых сейчас думать просто нечем, так как мысли стекли к точкам, где движутся мужские пальцы и ощущается тяжесть чужой плоти.
– Хорошо,– сбивчивый от такого же неровного дыхания, как и у нее, ответ.– Только, пожалуйста, Мариш, не ошибись!
