Минну захлестывало отвращение. Бивен всего лишь животное и убийца. А чего она ждала? Он начинал штурмовиком, потом стал гестаповцем. Сделал карьеру в сообществе преступников. Его изначальной — и единственной — природой была жестокость. Кровь ради крови, насилие правит миром. Он был волком из басни, злодеем из плохих романов, мерзавцем, которого принято ненавидеть. Надежной прививкой от любого поползновения на привязанность или дружбу.
Как могла она оказаться на его стороне? Как могла обратиться к нему за помощью и поддаться притягательности одноглазого людоеда?
Когда она доехала до Далема, начал накрапывать дождь. Она остановилась у входа, чтобы с помощью Бивена натянуть откинутый верх машины. Он все делал, не разжимая зубов, все еще дрожа от нерастраченного гнева.
Бивен поступил куда хуже: он попытался ее поцеловать. После его мерзкого поведения в «Нахтигале» это последнее, в чем он мог бы преуспеть.
Минна вежливо его отстранила, покачав головой. Ее движение, несмотря на вынужденную мягкость, было исполнено отторжения и даже страха.
Бивен подавил ругательство, шедшее из самых глубин. Ворчание, выражавшее всю его горечь, все озлобление жизнью — а может даже, исконную враждебность мужчины к женщине.
— Да ты и сам этого не хочешь, — проговорила она, стараясь его успокоить.
— Откуда тебе знать?
— Ты уже долгие недели об этом думаешь и выбрал как раз тот вечер, когда на моих глазах избил несчастного, ни в чем не повинного человека.
— Ты считаешь меня скотом?
Минна улыбнулась:
— Сначала определись, кем ты сам себя считаешь. А потом поговорим.
Новое ругательство, но лишь эхо первого. Более легковесное, менее убедительное.
— Как же меня достали интеллигенты, — пробормотал он.
— Это ты сам себя достал, разыгрывая недалекого тупицу. Думать не стыдно. И уж тем более не стыдно иметь принципы и следовать им. Ты не можешь всю жизнь бегать в подручных у гнилой власти.
Бивен мрачно рассмеялся:
— Эта власть долго не продержится.
— Надеюсь. В любом случае ты не можешь и дальше подвизаться могильщиком.
— Откуда ты знаешь, чем я занимаюсь?
— Запах.
Он заложил большие пальцы за отвороты смокинга, приняв карикатурную позу. Они по-прежнему стояли под мелким дождиком у ворот ее парка.
— Даже сквозь вечерний костюм?
— Все поры твоей кожи пропитаны смертью.
Высоко по небу промчалась эскадрилья самолетов. Все то же ощущение угрозы и независимо от них надвигающихся гигантских сдвигов.
Он недоуменно покачал головой:
— Я действительно дошел до пределов… человеческого облика.
— Нет. Именно сейчас ты должен показать, сколько в тебе человеческого.
— И от тебя меня тоже мутит. Ты играешь словами. Тебе в голову не приходит подумать о последствиях. Все только пустой треп. Ты рассуждаешь, как папенькина дочка, у которой всегда есть выбор. Твоя клиника сгорела вместе с твоими пациентами? И в чем это изменит твою жизнь?
Минна продолжила все тем же мягким тоном:
— Забудь про меня. Забудь про свои приступы ярости. Пора действовать. Не думай ни о прошлом, ни даже о будущем.
— Ты меня достала.
Он засунул руки в карманы, как если бы смокинг превратился в банальный армейский бушлат, и пошел прочь. Минна смотрела, как высокая фигура растворяется в сумерках подобно утопленнику в темных бурунах. Она только что ощутила под шкурой животного всю его уязвимость и ранимость, и этим он напомнил пациентов клиники, жестоких, но беспомощных, агрессивных, но беззащитных.
— Подожди!
Он обернулся. Она улыбнулась ему в темноте:
— Если хочешь, можешь переночевать здесь.
Он пошел обратно — руки в карманах, голова втянута в плечи. Не совсем дозрел до бала берлинской аристократии, но многие дамы обратили бы на него внимание.
— Правда? — спросил он из-под поднятого ворота.
— Правда. Но ничего не будет.
Бивен наконец тоже улыбнулся:
— Будет то, что мы спим под одной крышей.
— Разочарован?
— Для меня это важнее всего остального.
Его лицо заливал дождь, но лежал он в своей кровати. Мириады капель усеивали небо, но он был в своей спальне. Молния обрушивалась на простыни, превращая их складки в синеватые разрывы, словно запечатленные лампой-вспышкой. Конечно, ему снился сон. Но сон такой мощный, что тело выгибалось, как змея под каблуком сапога, а голова с силой билась о подушку, как молоток по камню. Господи мой боже, эта черно-белая буря с зигзагами света и порывами дождя обладала силой реальности, обманывая все его чувства…
Внезапно он открыл глаза и выпрямился в постели. Гроза была здесь. От грома дрожали стекла, молния ослепительно высвечивала улицу.
В этот момент он его увидел.
Он стоял неподвижно в дверном проеме, руки в карманах блестящего плаща, на голове широкополая шляпа. При каждой вспышке возникала его маска. Зеленоватая, с горизонтальной прорезью, жуткая. Мраморный волк, прячущий от него глаза.
