Вдоль стен он заметил трубы пневматической системы — гордости Берлина: телефонные линии, электрические провода… Он умудрился подпрыгнуть и ухватиться за один из кабелей. Теперь его уже заботил вовсе не Мраморный человек. Вода под сводом дошла до рта. При каждом гребке Симон заглатывал добрый стакан, плюясь, кашляя, отхаркиваясь… А вода продолжала прибывать, оставляя ему лишь несколько сантиметров воздуха.
Вдруг у него мелькнула мысль о сливных решетках. Он набрал в грудь кислорода и отпустил трубу. Его тут же утянуло под воду, но он заставил себя держать глаза открытыми. Даже в этой мути он сумеет различить сумеречный свет, проникающий в отверстия…
Внезапно мелькнул светлый ореол. Симон вытянул руки и нащупал цементный край. Он вцепился, замерев в потоке. Подтянувшись, он вынырнул в полости и среди струй ливня нацедил глоток воздуха. Да, глоток совсем крошечный, но его хватило, чтобы не сдохнуть сию же секунду.
Он закрыл глаза, еще раз вдохнул и разжал руки. Мгновенно втянутый в глубину, он открыл веки, по-прежнему выглядывая следующий водосток. Легкие разрывались от недостатка кислорода. Сколько он еще так продержится? Он не прикинул (и даже не подумал об этом) расстояние между двумя колодцами.
Свет или, скорее, менее плотный сумрак…
В долю секунды его рука нащупала щель. Ему еще раз удалось просунуть запястье в отверстие. Он вцепился пальцами и вытянул голову, пока все воды мира заполняли пространство и его рот. Задрал подбородок и умудрился втянуть несколько миллилитров воздуха.
Он всасывал саму жизнь, вытянув губы и запрокинув голову, как отчаявшееся животное. Волны из водостока заливали ему лицо, уши, глаза… но он дышал. И не отказался от своей новой идеи. В туннеле над ним рано или поздно окажется решетка. Возможно, ему удастся столкнуть ее и выбраться из этого ада.
И снова он сделал вдох и вернулся в поток. И снова его унесло, как ничтожную частицу. Было нечто пьянящее в том, что ты плыл в собственной смерти. В сущности, зачем сопротивляться?
Наконец решетка. Симону удалось зацепиться за нее и протиснуть рот между железными прутьями. Руки сжимали металл, губы искали жизнь. Он пил ночь из горла, облизывая чугунные прутья, как пьяница пустую бутылку.
Обеими руками он начал раскачивать раму. В жизни не поверил бы, что у него хватит на это сил, особенно со столь малым количеством воздуха в запасе, но или так, или смерть.
Он был спасен.
Он был жив.
Он был дождем и жизнью.
Он был воздухом и ночью.
Стучащий зубами, полувменяемый, измученный, Симон, вернувшись к себе (то, что показалось ему выматывающей гонкой на край ночи, увело его всего на триста-четыреста метров от дома), первым делом отправился под душ, включив на максимум горячую воду.
Под обжигающими струями он прокрутил в голове все открытия этой ночи.
Прежде всего, Мраморный человек не был ни Йозефом Краппом, ни воображаемым существом, явившимся из снов. Это был конкретный человек в маске, среднего роста, в шляпе и плаще, способный проникнуть в ваш дом без вашего ведома.
Симон вытерся (дрожь понемногу отступала) и пошел приготовить себе кофе. Было три часа ночи, его возбуждение достигло такого накала, что могло бы застопорить все часы в квартале.
Новая информация: убийца был уникальным пловцом. С этой точки зрения, несмотря на все свои тренировки — а он часто по воскресеньям отправлялся на озера Мюггельзее, Вайсензее, Шлахтензее, Плётцензее, — Симон не мог сравниться со спортсменом такого уровня.
Итак, Мраморный человек приводил своих жертв на берег Шпрее или Плётцензее, чтобы обеспечить себе пути отхода вплавь. Это было не одним из проявлений криминального психоза, а продуманной стратегией. И только так.
В реальности этот след почти никуда не вел — особенно в Германии, ратующей за физические упражнения и пользу свежего воздуха. На сегодняшний день половина Берлина каждое воскресенье резвилась в бесчисленных водоемах, реках и озерах столицы. Нацизм был диктатурой, но диктатурой, исполненной жизненных сил, каждое утро делающей гимнастику.
Арабика. Кофемолка. Кофеварка. В каждом его движении сквозила радость. Снова, как после освобождения из гестапо, он испытывал смутную всеобъемлющую благодарность ко всему, что его окружало, от плиток пола на кухне до синего пламени газовой горелки. Он чувствовал себя в долгу перед небом и землей, встретивших его, когда он вылез из сточных труб. Черт возьми, он жив! И все еще может действовать…
Но осторожно. После того как он выжил в застенках гестапо и чудом избежал утопления, его запас везения потерпел серьезную утруску — и скоро у него не останется бонусов…
