Вдруг он вспомнил еще об одном. О своем аппарате. Своем
Эти линии подтверждали наиважнейшую истину: когда к нему явился гость, у Симона не было никаких сновидений. Он пребывал в фазе глубокого сна, а значит, ему не снилась ни гроза, ни Мраморный человек: он их видел… Его неожиданно разбудил гром, и в полусознательном состоянии он смешал воедино элементы реальности и сна…
Тогда он понял, как Мраморный человек появлялся в сновидениях жертв. Он просто навещал их в течение ночи. Будил их, возможно, лишь на секунду, только чтобы его образ запечатлелся в их мозгу (слишком отяжелевшем, слишком сонном, чтобы пробудиться окончательно). Он как бы просачивался в разрыв их сознания. Разум женщин делал все остальное. Человек в мраморной полумаске начинал прорастать, подобно зерну, в их умах.
Именно так он действовал и с Симоном. Гроза, молния, силуэт — все эти детали так бы и остались в области его сновидений, если бы он не проснулся, позволив убийце проникнуть в его мозг. Но вместо этого он вырвался из сна, чтобы столкнуться со своим агрессором в реальности…
Зачем тот нанес ему визит? Хотел ли Мраморный человек убить его? Или только напугать? Или направить по какому-то пути?
Он по-прежнему держал рулончик со своей энцефалограммой, рассеянно проглядывая кривые мозговой активности, когда вдруг осознал, что с самого его возвращения какая-то деталь его настораживала.
Где-то звенел тревожный звоночек, но он не мог понять где. Вышел из спальни и заглянул в приемную: все было в порядке. В кухне, не считая запаха горелых кофейных зерен, тоже не к чему придраться. Он вернулся к входной двери, где ничто, кроме брошенной и так и оставшейся валяться одежды, не выбивалось из привычного вида.
Закончил он в кабинете, подумав о своих дисках, — Мраморный человек мог украсть у него записи. Но нет, кладовка была по-прежнему заперта на ключ.
Тогда что?
Он повернулся и внимательно оглядел каждую деталь кабинета: диван, книжный шкаф, картины, поднос из лакированного дерева, на котором держал перьевые ручки, пресс-папье с промокательной бумагой, еженедельник, блокнот для записей…
Все было на месте.
Все, кроме одного.
Обнаружив это, он чуть не заорал — то ли от расстройства, то ли от триумфа. Картонная туба, в которой он хранил афишу «Космического призрака», исчезла.
Вот за чем приходил Мраморный человек. За своим фетишем. За своим образцом для подражания. Значит, Симон все понял правильно: картинка из магазинчика на Липовой аллее была предметом поклонения убийцы. Из скрытности, а может, из-за священного трепета он не стал ее покупать. Предпочел любоваться ею в витрине, как иконой в глубине церкви.
Симон по-прежнему не знал, трубить ли победу или стенать от разочарования (он потерял свое единственное вещественное доказательство).
В конечном счете Симон (вернее, его челюсти) выбрал третий путь. Он закатился смехом, не в силах, как ему показалось, сдержать рыдания.
Он дошел до ручки, наш маленький Краус.
Дошел до ручки, но все еще жив…
Они проснулись на заре и по взаимному согласию покатили к Гюнтеру Филицу в Шарлоттенбург. Но не для того, чтобы еще раз вытрясти душу из Берлинской Безумицы[141], а чтобы задать вопросы шоферу Греты — некоему Гансу Веберу. Слуги рассказали, что после кончины хозяйки тот вернулся жить к матери, в район Вандлиц, к северу от Берлина.
И вот теперь они сидели на своем наблюдательном посту — в «мерседесе», укрывшемся за поворотом грунтовой дороги на ферму, — и ждали появления героя дня. Бивен хорошо знал сельские обычаи. Он понимал, что Вебер, проработав с рассвета много часов, прежде чем приступить к крестьянскому завтраку, выйдет на крыльцо привести себя в порядок.
Все вокруг походило на традиционную картинку из тех, что висели на стенах его родной фермы. В оранжевом свете солнца на краю поля виднелись типичные для района Бранденбург длинные сельские постройки со своими соломенными крышами и маленькими мансардами, покрытыми дранкой фасадами и окнами, обрамленными кругляками. Все детали были выдержаны в одной цветовой гамме — коричневой, серой, красной, сиены… Солома, сложенная у стен, валяющиеся ведра, ржавая утварь и даже грязь с лужами — все было словно пройдено морилкой.
Минна одолжила Бивену один из костюмов отца, который, очевидно, был крепкого телосложения. Костюм чуть жал в проймах, но налез. В глубине души Бивен был впечатлен качеством одежды: шелк в елочку, стеганая подкладка, брюки с высокой посадкой. Он чувствовал себя почти неловко, надевая вещи барона фон Хасселя, — в кои-то веки влез не в шмотки мертвеца.
Ровно в восемь появился Ганс Вебер в штанах для верховой езды и грубой рубахе, перетянутой, как почтовая посылка, широкими тканевыми подтяжками.
— Бивен, — предупредила Минна, — сегодня допрос веду я. Не желаю смотреть, как ты мордуешь этого мальчишку.
