— Что-то органическое и железистое, вроде крови. Однажды помощник режиссера решил пойти и разобраться. Он нашел в его гримерке банки с кровью, а еще что-то вроде фарша из органов.
— Останки животных?
— Да, так сказал Фромм. Он объяснил продюсеру, что это останки его кошки. Кошки, которую он обожал. Но в другой раз он сказал, что это был кролик. А потом начал говорить, что у него диета из сырого мяса. Стажер потом клялся, что видел, как тот пил кровь из банки…
Молчание. Гости снова переглянулись.
— Фромм, — спросила Минна, — он сейчас где?
— Он умер.
— Когда?
— Где-то в тридцать третьем или тридцать четвертом, точно не помню. Покончил с собой. В студиях никто о нем не заплакал. Этот тип действительно был слишком странным…
Опять мимо. Стоит подозреваемому высунуть хоть кончик носа, как его словно лопатой сметает.
— Расскажите нам о Рут, — продолжил Симон.
— Она была моей хорошей приятельницей, — проговорила швея. Она не спросила, как художница умерла: в нацистской Германии таких вопросов больше не задавали. — Отличный профессионал, и работать с ней было одно удовольствие. Душа нараспашку и всегда готова помочь.
— А что вы можете сказать о маске Призрака?
Мютель в очередной раз пожала плечами в своей необъятной блузе — нерешительность, которая сама по себе уже была ответом.
— Да что я могу сказать? Рут была мастером обманок, имитации минералов. Она задумала сделать мраморную полумаску, вернее, из чего-то вроде мрамора, раз он с другой планеты, — понимаете, про что я? Помню, Рут тщательно расписала маску прожилками. Иллюзия была полной. Действительно отличная работа.
— А вы знаете, где сейчас эта маска?
— Она была уничтожена. Как обычно и поступают с бутафорией фильма после окончания съемок.
Фромм мертв, маска исчезла. Допрос завел в тупик. Однако Симон невольно представлял себе этого актера, любителя пить кровь, который разгуливает по съемочной площадке в своей расписанной маске, скошенной, как лезвие ножа.
— А вы не помните, между Рут Сенестье и Эдмундом Фроммом не было особых отношений? — спросил он.
— Были.
Симон вздрогнул: он не ожидал такого ответа.
— Рут жалела его. На площадке все его избегали. Это был словно заговор. А Рут не желала в нем участвовать. У нее всегда находилось время для Фромма. Помню, она постоянно подправляла маску, переписывала детали… Терпеливо вырисовывала новые линии на фальшивом мраморе, шлифовала один угол, реставрировала другой…
Симону внезапно пришла в голову новая мысль:
— Вы говорили, что съемки шли в темноте. А члены группы иногда не засыпали?
Сильвия Мютель впервые немного развеселилась:
— Сразу видно, что вы в нашем деле не разбираетесь. На площадке стоит такой шум, что надо быть глухим, чтобы заснуть.
— И никто время от времени не делал перерывов?
— К чему вы ведете?
— Никому не снилось космическое чудовище?
— Я говорила, что мы все дрейфили, но не до такой степени, чтобы Призрак нас преследовал днем и ночью!
После допроса шофера Греты Бивен отправился в госпиталь «Шарите» узнать, как дела у Динамо. Заместитель поправлялся на глазах. У него даже хватило сил отпустить пару шуточек и выдать несколько советов. Наставления вроде: «Сиди тише воды ниже травы» или «Не лезь больше в это дерьмовое дело». Динамо, несмотря на замашки трепача, которому все как с гуся вода, был отнюдь не лишен здравого смысла: они сыграли и проиграли. Конец партии. И соваться туда снова равнозначно самоубийству.
Бивен для проформы согласился. Динамо выкарабкается, и это хорошая новость. Его не только не разжалуют — ранение послужит ему защитой. Не исключено, что его даже повысят…
— Тебе здесь больше делать нечего.
Он обернулся — ну конечно, гауптштурмфюрер Грюнвальд… Воздвигся на пороге своего кабинета, как консьержка у входа в свой закуток.
— Я пришел повидаться с бывшими коллегами.
Грюнвальд лишь хихикнул в ответ. Со своей впалой грудью, нафабренными усами и прилизанными волосами цвета экскрементов он походил на ершик для унитаза.
— У тебя здесь больше нет друзей, Бивен. Ты персона нон грата.
Бивен подошел ближе. Тот сделал вид, что принюхивается:
— Тебе не кажется, что ты вдруг стал странно пахнуть? вроде как мясо с душком… — Он наклонился к Бивену и прошептал: — О, извини… такое ощущение, что твои новые обязанности так и вьются за тобой следом… У тебя уже изо рта воняет, как у шакала.
Бивен отступил на шаг и едва не соблазнился мыслью немедленно врезать поганцу и пристроить сушиться на вешалку. Нет. С точки зрения субординации падать было уже некуда, но его посадят под замок, а у него оставались занятия поинтересней.
— Позволь судить об этом моим бывшим коллегам.
— Никого нет. А что ты думал? Может, в твои времена все и били баклуши, но под моим руководством расследование продвигается.
Бивен открыл было рот, чтобы ответить, но Грюнвальд оказался проворнее:
— Жаль, ты даже попрощаться с ними не успеешь.
— Попрощаться?
