Чумазый офицер раскинул руки, как фокусник, собирающийся извлечь платок или голубя.
—
Гитлер ненавидел евреев. Но он также не жаловал
И теперь команда
Бивен сжался в углу платформы и постарался изгнать из головы все мысли, оставив лишь полную пустоту. Расследование. Работа. Прошлое… Все это должно маячить за границами его сознания. Наполовину задремав, он предпочел бездумно раскачиваться на ухабах в ожидании дальнейшей программы действий.
— Что там у нас сегодня? — все-таки спросил он наконец у соседа.
— Цыгане сваляли дурака.
— То есть?
— Вздумали сопротивляться во время облавы. Эсэсовцы уложили всех мужчин. — Сжав кулак, сосед вытянул указательный палец и оттопырил большой, изображая выстрел. — И никакой пощады!
— Это когда было?
— Вчера.
— И трупы так и пролежали там двадцать четыре часа?
— А чё такого? Они же не сбегут!
Грузовик свернул на грунтовую дорогу. Бивена охватило мрачное предчувствие. На фоне великолепных сельских пейзажей их ждал кошмар. Какая-нибудь старая добрая подлянка в духе СС, мерзкая и порочная.
Они доехали до широкой поляны, окаймленной подлеском. На опушке густого строевого леса раскинулись цветущие кусты, воздух был насыщен ароматами, каждый листочек переполнен соками и самой жизнью. Бивен подумал о пикниках, катании на лодке, послеполуденном отдыхе в купальных костюмах под звуки джаза из граммофона. Как много всего так никогда и не случилось в его жизни, да и сейчас вряд ли значилось в ближайшей повестке дня.
Пока грузовик трясся по рытвинам, едва не переворачиваясь, картина прояснялась. От обугленных кибиток в прозрачный воздух еще поднимался черный дымок. Казалось, на поляне громоздилась огромная куча тряпок, чуть подальше, уже у самого леса — холм коричневой грязи.
Еще несколько метров, и Бивен все разглядел. Груда тряпок на самом деле была пестрым скопищем людей — детей и женщин, которые стояли на коленях, локтем к локтю, и пели, выли, плакали. А холм темной земли оказался нагромождением голых гниющих тел, раздувшихся от жары и осаждаемых со всех сторон тучами мух.
Бивен прищурился и различил даже головы мертвецов, закостеневшие, склоненные, словно впечатанные друг в друга, как в пазле чистого ужаса. Некоторые улыбались, черты других застыли в гримасе из-за вздувшейся плоти и личинок, копошившихся под кожей. Многие были покрыты слоем мух, делавших их кожу еще темнее. Видны были и раны: добротная эсэсовская работа, пуля в висок или в голову, иногда в грудь.
Трагический хор не замолкал, заглушая рычание грузовика, буксовавшего в земле и коровьем навозе. Солдаты, стоя на платформе и держась за ограждение, разглядывали надсаживающих горло женщин.
Их голоса потрясали и в то же время звучали невыносимо. Нечто исторгающее слезы, разрывающее вам сердце и совершенно непонятным образом приносящее облегчение. Хриплые, сдавленные голоса, проникающие в самую глубину души и высасывающие из нее чувства, как кровавую мокроту.
В центре стояла женщина непонятного возраста (иссиня-черные волосы, покрытое морщинами лицо); солистка вела речитатив, перекрывающий звучание хора, а женщины и дети теснились вокруг нее, как племя вокруг своего тотема. Самым поразительным было то, что этот ансамбль, одетый в лохмотья с многочисленными золотыми и серебряными вкраплениями, смотрел прямо в глаза трупов — глаза мужей, братьев, отцов, чьи животы вздувались на глазах, а щеки, отливающие прозеленью, уже ввалились, обнажив десны, покрытые кишащими муравьями.
На траве были разложены сплетенные из цветов гирлянды, обводившие кольцом хор.
—
Бивен не ответил. Все вместе напоминало священную церемонию — ужасающую, необъяснимую, взывающую к древним богам и невидимым духам.
Грузовик остановился, могильщики спрыгнули на землю. Солдаты оскальзывались в черной грязи и с трудом удерживались на ногах. Они подошли к эсэсовцам, которым было поручено надзирать за всем этим мирком.
—
Бивен посмотрел на цветочные гирлянды.
— Вы позволили им плести венки?
— Да нет же, кретин. Обычное их занятие. Они же мусорщики.
