Дверь уже открылась и закрылась.
Пока свет растворялся под ее веками, в Минне воскресала новая надежда. Симон и Бивен придут и освободят ее. Они уже прождали столько часов и наверняка умирают от беспокойства. И наверняка ищут способ проникнуть в здание…
Успокоительный эффект этой мысли продлился недолго. Жажда уже возвращалась — и вместе с ней тоска безнадежности. «Для вас самый лучший!», «…весьма достойный доверия человек»… В словах таилась внятная ей давящая ирония. Без сомнения, он выбрал для нее жестокого эсэсовца или же обладателя непомерного члена. Того, кто заставил бы ее как следует помучиться — и отбил бы желание совать нос в чужие дела.
Ее мысли разбегались. Она увидела, как на окружающих ее стенах проступает еще более темный и плотный контур, контур животного…
Ее обуял смех… Она сходила с ума. Она не могла в это поверить. Она…
Дверь открылась. Снова электрический свет проник в комнату широкой дугой. Человек остался неподвижно стоять на пороге. Не очень высокий, обнаженный; его скульптурные очертания вырисовывались на фоне желтой плоскости коридора. Она не видела ни его члена, ни лица, но он был похож на уменьшенную копию одной из скульптур Арно Брекера или Йозефа Торака[157], которые украшали берлинский Олимпийский стадион.
Ни слова.
Ни движения.
Атлет молча рассматривал свою добычу.
Минна запаниковала. Ее грудь вздымалась и изгибалась, но крик не шел из горла. Раздвинутые ноги образовали Андреевский крест[158] — живой, готовый к случке…
Мужчина медленно повернулся и закрыл дверь. Вернулась тьма. Но это был уже не прежний мрак. Отныне вся комната озарялась одним открытием. При всем ее ужасе у Минны сработал рефлекс, и она глянула на свои путы. И несмотря на панику, заметила одну деталь. Больше, чем деталь: ее спасательный круг!
Эти путы были ей прекрасно знакомы. Такие же использовали в Брангбо. Кожаные стяжки с металлическими застежками, расстегнуть которые невозможно, не имея обеих свободных рук или не зная, как это делается. Придуманные для психиатрических госпиталей и названные
Путы
В темноте мужчина не видел, что происходит, но кинулся вперед, угадав попытку побега. В ответ Минна изо всех сил выпрямила ноги и ударила по чему-то твердому — наверняка по подбородку или скуле.
Глухой звук и тишина. Она замерла, забыв дышать. Ни единого содрогания. Осторожно она подтянула ноги, повернулась и поставила их на пол. Теперь она различила лежащее бледное тело. Минна поверить не могла. Не может быть, чтобы она его убила простым ударом ноги.
Она встала. Прижимаясь спиной к стене, дошла до двери. На ощупь, не сводя глаз с простертого на полу гостя, повернула ключ и приоткрыла дверь.
Не для того, чтобы выглянуть наружу.
А чтобы осветить комнату.
Затылок мужчины под прямым углом упирался в чугунную отопительную батарею. В голове мелькнуло старое и странное выражение: «перелом висельника». Ее разобрал смех, но она сдержалась. Чуть шире отворила дверь и склонилась над своей жертвой. Он не был ни монстром, ни быком. Ни даже возбужденным эсэсовцем, мощным, как танк «Панцер», и с членом, как у жеребца. Это был просто-напросто самый красивый мужчина, какого она когда-либо видела. Ослепительное, нереальное лицо, словно неподвластное времени и пространству.
Лицо, которое было хорошо ей знакомо.
Как и любой немке.
Курт Штайнхофф.
Но сейчас не было времени разбираться, как факты вписываются в теории. Поборов изумление, она нащупала пульс и с облегчением констатировала, что он еще жив. Она его только оглушила. Опять Божья помощь, или ангела-хранителя, или удачи — на ваш выбор.
Мужчина оставил на руке часы. Половина одиннадцатого ночи. Она подумала о Краусе и Бивене. Они ее еще ждут?
По-прежнему голая, она переступила через тело и рискнула выглянуть в коридор. Никого. В ночи ни отзвука лая, ни шороха.
Лови свой шанс, Минна.
Прежде всего — найти одежду.
