На протяжении нескончаемых часов Симон торговался с собственной тревогой, играя в кошки-мышки с черными мыслями, приливами оптимизма и пустотами непонимания.
К счастью, часовые не явились проверить, что здесь за машина. К тому же салон казался пустым — Симон едва высовывался из-за руля. Просто автомобиль, припаркованный на солнцепеке.
Когда вернулся Бивен, они молча оглядели тонущую в сумерках объявленного затемнения улицу, высокую стену, огораживающую клинику, ворота под портиком. Пейзаж погружался в ночь, но ко дну шли они.
Несколько раз они решались вылезти из машины и подойти ближе к особняку. Ничего. Ни малейшего шума. Даже никакого лая — хотя этот особый роддом охранялся эсэсовцами в полной форме с винтовками «Маузер» и натасканными немецкими овчарками.
Внезапно около одиннадцати ночи на улице появилась Минна, скатившись со стены и сверкая голыми ягодицами, в изодранном халате. Все трое кинулись к «мерседесу», и Симон рванул с места, до отказа вдавив педаль.
Теперь они знали.
Минна рассказала им все и отправилась под душ. Вернувшись, она открыла бутылку коньяка, и ни тот ни другой не посмели и пикнуть. Она вполне заслужила право взбодриться. Бросить пить? Не шутите?
Оба мужчины молчали. Они испытывали то, что в военное время называлось
— Что ты об этом думаешь? — в конце концов спросил Симон у Минны.
Их роли окончательно распределились. Минна была теоретиком команды. Симон — исследователем, алхимиком. Бивен — прагматиком, воплощением полицейского духа, тем, кто старался всегда сохранять хладнокровие и утихомиривал остальных.
— Адлонские Дамы, — начала она со стаканом в руке, — всегда вели двойную игру. На вид шикарные женщины, красивые и пустые, не видящие ничего дальше полей своей шляпки. В действительности убежденные нацистки, призванные шпионить в высших сферах партии и доносить обо всем в гестапо или же, почему бы нет, в СД, чтобы подпитывать пресловутые
— Они его знали? — спросил Бивен.
— Они наверняка сталкивались с ним на каких-то мероприятиях НСДАП.
— И попросили его обеспечить им партнера?
— И не абы кого. В том кругу, где они вращались, найти любовника им было бы совсем не сложно. Красавцев-офицеров там легион. Они даже могли бы — по крайней мере, некоторые из них — зачать ребенка от мужа. Но истинная служба Гитлеру заключается в том, чтобы подарить рейху великолепный цветок. Чисто арийское дитя, с особенными физическими и интеллектуальными данными.
Симон взял слово:
— Поэтому Менгерхаузен выбрал этого актера, Курта Штайнхоффа.
— Именно. Он считается самым красивым мужчиной Германии.
— Да ну?
Вопрос вырвался у Бивена, и в нем, как ни странно, прозвучала нотка ревности. Этот мужлан наверняка нечасто бывал в кино, и мир звезд был ему совершенно незнаком.
— Штайнхофф поставил свою кровь на службу Германии. Для Менгерхаузена он был ключевой фигурой в скотоводстве, его
Она на несколько секунд замолкла, очевидно, под влиянием собственных воспоминаний.
— Думаешь, он и есть убийца? — снова заговорил Симон.
— Да. По необъяснимой причине он захотел вернуть зародышей и уничтожить женщин, которых оплодотворил.
— Откуда такая уверенность?
— Из-за маски. Штайнхофф — единственное звено, связывающее жертв с фильмом «Der Geist des Weltraums».
— Ну и что?
— Он имел дело с маской. Он наверняка ее мерил. И конечно, был… очарован. Он знал Рут Сенестье. Через восемь лет после съемок «Призрака», когда он почувствовал, что готов убивать, он снова к ней обратился. Удар должен был нанести Мраморный человек.
— Почему?
— Сейчас мы не можем себе позволить пускаться в предположения, но именно эта одержимость и была побудительной причиной убийств. Я в этом уверена. Сегодня ночью, когда он стоял прямо напротив меня, я кое-что почувствовала.
— Что?
