С эстрады неслась развеселая музыка. Столики под воздушными шариками, белые стулья и тенты образовали круг. В центре его с беззаботной легкостью, затмевающей все заботы, вальсировали пары. В воздухе разливалось летнее опьянение, полное аромата цветов и запаха пива.
Вот уже многие годы Бивен ногой не ступал ни в один
Этот
Бивен злился, что Минна назначила ему встречу именно здесь. Конечно, это был знак внимания с ее стороны — ему не придется тащиться в Брангбо, — но столпотворение вокруг наводило на мысль о людном месте, которое выбирают, когда не хотят остаться с собеседником с глазу на глаз.
Он заметил ее, одиноко сидящую за столом и так же неуместную здесь в своей замшевой куртке и берете, как пятно горчицы на белой скатерти.
Отпихивая воздушные шарики, раздвигая официантов и рвущихся к танцплощадке плясунов, Бивен направился к ней. Его черный мундир, грудь в медалях и позвякивающий кинжал тоже, по правде говоря, не очень вписывались в маленький сельский праздник.
— Что еще за хрень? — спросил он вместо приветствия.
Минна так нервно крутила ложечкой в чашке с кофе, что жидкость выплескивалась. Глаза у нее были стеклянные, а кожа серой. И весь вид совершенно обколотый.
— Садитесь, — приказала она.
— Вы считаете, это подходящее место для разговора о моем больном отце?
— Ваш отец прекрасно себя чувствует.
— Что? Ваше сообщение…
— Это чтобы вы пришли.
Бивена разрывали противоположные чувства. Он бы с удовольствием засадил ее в камеру, просто чтобы поучить жизни. В то же время ему полегчало от ее признания, что она соврала, — по крайней мере, отец в порядке. В глубине души он восхищался смелостью этой женщины, которая использовала все «доступные и необходимые средства», чтобы добиться своей цели.
— Вы думаете, что мне делать больше нечего, — начал он, неохотно усаживаясь, — кроме как пить кофе в
— Мне надо поговорить с вами о многих вещах, и это срочно.
Бивен посмотрел на часы.
— Слушаю вас, но клянусь, если вы вытащили меня ради каких-нибудь…
— Закон от четырнадцатого июля тридцать третьего года — это вам о чем-то говорит?
— И перестаньте загадывать загадки.
— Закон о насильственной стерилизации.
— Стерилизации кого?
— Инвалидов, неизлечимых пациентов, имеющих наследственные заболевания, слабоумных, безумцев…
Он бросил взгляд вокруг: танцоры не собирались сдаваться. Музыканты — духовой оркестр — теперь грянули галоп. Под деревьями бодро задвигалась вереница в ритме взрывных аккордов и медных взвизгов. Напоминало пляску смерти под саркастическое хихиканье.
— Вы вызвали меня, чтобы поговорить об этом?
— Нет. Я хотела узнать, слышали ли вы о другой программе.
— Какой именно?
— О программе… более радикальной, имеющей целью ликвидацию душевнобольных.
Разумеется, он слышал. Пустые слухи вроде тех, что ходили про намерения нацистов уничтожить всех евреев или утопить цыган в Кильской бухте.
— Сортирные пересуды.
— Вам знаком некий Эрнст Менгерхаузен?
Имя он где-то слышал, но не смог бы сказать ни когда, ни при каких обстоятельствах.
— Нет, — предпочел он ответить. — А кто это?
— Гинеколог. Он вчера приезжал ко мне, со списком.
— Со списком?
— Больных, которых нацистская власть решила перевести в образцовый госпиталь в Верхней Швабии. В замок Графенек.
Подошел официант. Бивен заказал кофе. Гарсон кивнул и аккуратно поставил перед Минной тарелку с
Она набросилась на них, как будто несколько дней не ела. Было что-то тошнотворное в том, как она терзала ложечкой эти бисквитные кругляшки с заварным кремом.
Франц отослал официанта движением подбородка и продолжил:
— Вы остановились на замке Графенек. Но это же хорошая новость, разве нет?
— Для человека из гестапо вы слишком наивны. Пациентам там будет лучше, потому что они задержатся там ненадолго.
— Как это?
— Их уничтожат.
Бивен поерзал на стуле — он думал о расследовании, об уходящем времени. Чего ради он застрял здесь и выслушивает всякие россказни дамы-психиатра в костюме ковбоя?
— У вас есть доказательства ваших утверждений?
— Нет. Поэтому я и попросила вас прийти. Вы могли бы все выяснить.
