Проходя через двор вместе с гигантом, неизменно следовавшим по пятам, Минна радовалась, что вновь оказалась в этом чудесном месте, где не была уже больше двух лет. По сути заточенная в Брангбо, она вообще забыла, что такое радости Берлина.
Лестница вилась вокруг светового столба. С каждой ступенькой возникало ощущение, будто тебя все плотнее окутывает сотканный из солнца плащ. Греза жизни, жизнь грезы, богемное существование с минимумом потребностей и максимумом желаний. Такова была жизнь художника, какой ее представляла себе папенькина дочка, а на деле совсем недавно это было повседневной жизнью Рут.
Квартира находилась на шестом этаже, прямо под крышей.
— Вы уверены, что она дома?
— Уверена. Я знаю ее распорядок дня. После полудня она работает для себя.
— Вы так и не сказали мне, что она рисует и что лепит.
— Сейчас сами увидите.
Они двинулись по узкому коридору. Да уж, комфортом здесь и не пахло. Уборные на лестничной площадке, а еще Минна вспомнила, что кухня Рут такая тесная, что там невозможно ничего приготовить, кроме блинов. Настоящая роскошь заключалась в другом: жить над Ку’дам, свободно заниматься своим искусством, наблюдать в окно за берлинцами, видеть с высоты суету толпы у себя под ногами…
Они несколько раз постучали. Никакого ответа.
— Придется подождать ее. Я уверена, что она скоро появится. Или я спущусь и спрошу у консьержки. Мы…
Бивен достал из кармана своего роскошного мундира связку отмычек. Не говоря ни слова, он склонился над замочной скважиной, как простой домушник.
В этой картине Минне открылась истинная сущность всех этих ряженых нацистов. Шайка мелких хулиганов, укравших власть и теперь грабивших страну, хозяевами которой стали.
— Прошу, — бросил Бивен, не сумев сдержать удовлетворенной улыбки.
Нацист шагнул было в квартиру, но Минна, охваченная необъяснимым чувством стыдливости, оттолкнула его и первой переступила порог. Рут Сенестье всегда говорила: «Когда преступна сама полиция, чем ты невиновнее, тем больше твоя вина».
Она зашла в маленькую гостиную и застыла на месте. По стене напротив — той, где Рут повесила несколько окантованных карикатур, которыми особенно гордилась, — шла вертикальная кровавая полоса, доходящая до самого потолка.
На полу у журнального столика — скорчившееся тело Рут. Горло перерезано. Располосованная плоть — как чудовищная смеющаяся пасть, где вместо зубов — видневшиеся в глубине раны шейные позвонки. Почти отделенная голова соединялась с остальным телом только тканями затылка.
Рут словно замерла в конвульсии: ноги поджаты к торсу, правая рука вывернута раскрытой ладонью вверх, другая протянута перпендикулярно телу в луже крови, растекшейся почти на метр вокруг.
— Ничего не трогайте, — приказал Бивен.
На этот счет можно было не беспокоиться: Минну парализовало. Обводя взглядом гостиную словно в поисках поддержки — или подтверждения, что все увиденное лишь кошмарный сон, — она заметила на вешалке плащ и берет. Да, прошлой ночью Мраморный человек хотел убить именно Рут. И пришел сюда закончить то, что не удалось накануне.
Минна рухнула на пол.
— Возьмите себя в руки, черт подери. Это точно Рут Сенестье?
Она смогла только кивнуть. Бивен схватил ее за руку и одним рывком поставил на ноги.
— Сядьте и не двигайтесь. Я принесу вам воды.
Она увидела, как он достает оружие, и бессильно оплыла на стуле. В глубине души она еще до конца не понимала, что произошло вчера и чего она избежала. Лежащий перед ней труп Рут наглядно призывал к ясности.
Вернувшись со стаканом, Бивен замер на месте:
— А это что?
Офицер смотрел прямо перед собой на приоткрытую дверь.
— Ее мастерская.
— Я говорю о стене.
Он сунул ей стакан и подошел ближе. Минна отпила большой глоток и двинулась следом. Оба остановились на пороге. Комната была не очень большой и вся загромождена более-менее законченными произведениями, расставленными по полу среди тряпок и тазов.
На мольбертах картины, вернее, рисунки, легкими штрихами изображавшие бледных, чуть ли не прозрачных женщин. Скульптуры не имели к этому отношения: маленькие животные из гипса, бронзы и раскрашенного дерева, водруженные на свои подставки и словно оцепеневшие от головокружения.
Но Бивен смотрел на другое: на стене висела серия гипсовых масок. Обезображенные мужские лица, продырявленная, растрескавшаяся, разъеденная плоть. Чудовищная мешанина из кожи, мускулов и раздробленных, перемолотых, сплавленных костей.
— Я же говорила вам, что Рут работала в Красном Кресте, — повторила Минна. — Это муляжи обезображенных солдат.
— Вы говорили о протезах…
— Именно. С помощью этих муляжей она изготавливала кожаные маски, чтобы…
— Вернуть им человеческий облик?
— Ну да.
Минна прямо-таки воочию видела, словно это отпечатывалось у него на лбу, как в голове у Бивена с молниеносной скоростью одна мысль сменялась другой. Она догадывалась, что при слове «протез» нацист представил себе систему резиновых стяжек и металлических передач, то есть сложные механизмы, позволяющие калекам снова двигать челюстями или просто удерживать выражение лица.
— Вы можете идти? — вдруг спросил он.
— Думаю, да.
