Обещания богов полностью

В этом замечании брезжила надежда: Бивен по-прежнему оставался в игре.

— Согласен с вами, обергруппенфюрер. Но после этой… неудачной операции Крапп спрячется и…

— Никто не может уйти от гестапо.

Бивен щелкнул каблуками и едва не гаркнул «Хайль Гитлер!», чтобы выразить свое полное согласие.

— Но вы правы, расследование теперь усложняется, потому что вы так глупо лишили нас эффекта неожиданности. Вот почему я решил подсоединить к вам другую команду. И руководить ею будет гауптштурмфюрер Грюнвальд.

Бивен чуть не завопил. Из всех возможных плохих новостей эта была наихудшей.

— Я знаю ваше мнение о Грюнвальде, — продолжил Пернинкен почти насмешливо.

За его спесью проглядывала улыбочка ребенка, который развлекается тем, что машет красной тряпкой перед носом быка — стоя по другую сторону ограды, разумеется.

— Однако он ответственный и добросовестный офицер. Он внесет в расследование четкость, которой вам недостает.

— Так точно, обергруппенфюрер!

— Пока мы с вами беседуем, он изучает досье. Я жду вас обоих здесь в полдень, чтобы подвести итоги и принять решение о дальнейших действиях.

— Так точно, обергруппенфюрер.

Бивен постарался отвечать как можно энергичнее. На самом деле он чувствовал, как по спине ползут струйки холодного пота. В досье не было ничего, абсолютно ничего, указывающего на причины, по которым подозрения пали на Йозефа Краппа.

И пяти минут не пройдет, как Грюнвальду станет ясно: существует и другое расследование — скрытое, проводимое вместе со штатскими, к тому же психиатрами.

— Я даю вам еще сорок восемь часов, — заключил Пернинкен. — Возьмите столько людей, сколько вам нужно, передайте информацию во все наши инстанции, расспросите блокляйтеров, а главное, будьте совершенно откровенны с Грюнвальдом. Я хочу, чтобы обе команды работали в духе солидарности.

— Обергруппенфюрер, значит ли это, что каждый будет в курсе…

Пернинкен ударил кулаком по столешнице — вообще-то, он всегда был так спокоен и холоден, что казался куском розоватого льда, но всем было известно, что он способен на взрывы гнева, граничащие с трансом.

— Вы не понимаете, что уже слишком поздно, гауптштурмфюрер? Если Грюнвальд подтвердит серьезность ваших доводов, тогда мы начнем большую игру.

Перед глазами Бивена вновь встала фигура в мундире с занавешенным черной вуалью лицом. Тень, призрак.

— Вы пересекли черту, — добил его Пернинкен. — Если дело получит огласку, то по вашей вине. Будем надеяться, что нам удастся удержать скандал в наших стенах. Возьмите людей, задействуйте своих информаторов, переверните весь Берлин, но доставьте этого монстра сюда, в мой кабинет. И не забудьте: он мне нужен живым.

— А… «Вильгельм-клуб», обергруппенфюрер?

Тот непонимающе на него посмотрел.

— Вы знаете, эти женщины организовали клуб, в отеле «Адлон». Убийца вроде бы выбирает своих жертв среди них и…

— Не говорите им ничего. Мужья жертв в курсе, и уже это слишком. Не хватало еще паники в дамском курятнике!

Бивен подумал о Грете Филиц. Он уже велел Хёлму организовать ей личную охрану. Новая жертва стала бы худшим, что может случиться.

К Пернинкену вернулось обычное спокойствие.

— Сосредоточьтесь на Краппе, mein Gott! Охота на человека в Берлине — вам же это должно быть по вкусу!

Франц Бивен не стал ждать, пока Грюнвальд закончит «изучать» досье и явится задавать ему ядовитые вопросы. Он объяснил ситуацию Динамо и велел разыгрывать из себя идиота до его возвращения. Потом сбежал по одной из служебных лестниц — незаметной, пыльной и темной, ровно то, что требовалось, — быстрым шагом пересек двор, даже не бросая своих обычных «Хайль Гитлер!».

Забрался в свой «мерседес» — за неимением выбора он решил, что шоферу можно доверять, — и дал адрес казармы унтерштурмфюрера СС Йозефа Краппа, в квартале Фридрихсхайн.

Он велел принести его дело из архива и теперь с головой погрузился в досье. Ему следовало сделать это намного раньше: проверить подноготную субъекта, выяснить, что тот эсэсовец, а значит, вооружен, получше узнать его прошлое и так далее. Крапп, настоящий, родился в 1895 году в Лейпциге. Из семьи чиновников. Женился в 1914-м. Мобилизован в 1915-м. Ранен в 1917-м. Весь его опыт взрослой жизни сводился к окопам. Затем эстафета перешла к Хоффману. Он выжил, и шрамы зарубцевались еще до «Studio Gesicht» и маски Рут Сенестье…

Несколько лет Крапп/Хоффман провел в дрезденском госпитале, в отделении для инвалидов. Потом он вернулся в Берлин и поступил на сверхсрочную службу в SS-Verfügungstruppe[109]. Боевого духа парню было не занимать: чтобы пойти в СС после всего, что ему пришлось пережить в семнадцатом году, нужно иметь железные яйца. Стоит начаться войне, и его первым отправят на фронт, с изуродованной мордой или без. И не посмотрят, что он ветеран. Будь он Крапп или Хоффман, ему так и так перевалило за сорок, а значит, по эсэсовским меркам он был стариком.

— Подъезжаем, герр гауптштурмфюрер.