Добравшись до третьего этажа, Минна оглянулась через плечо. Бивен шел за ней. То, что она прочла в его глазах, удивило ее: ни малейших угрызений совести или сочувствия. Скорее нечто вроде подспудного страха. Как если бы он боялся, что его узнают или что тяжесть собственных грехов погребет его здесь, среди пассажиров, которые никуда не ехали, хотя он или кто-то из ему подобных подписал приказ об отъезде.
В этот момент ее отношение к Францу Бивену смягчилось. В колоссе было что-то трогательное, некая внутренняя неприкаянность, делающая его неожиданно уязвимым. Но невозможно забыть про его жестокость, слепоту, безразличие. Как все эсэсовцы, Франц Бивен оставался порождением зла.
На четвертом этаже та же картина: призраки плечом к плечу, груды чемоданов, горы вещей. Она свернула направо, пытаясь продвигаться, никого особо не побеспокоив. За собой она слышала тяжелые шаги Бивена, от которых дрожали половицы.
Наконец номер 34. Она собиралась постучать, когда дверь открылась. Из нее друг за другом вышли старик, двое детей и девочка-подросток. Минна посторонилась, пропуская их, и посмотрела, как они пробираются среди остальных. Она уже поняла, что обитателей в этой квартире как прищепок на веревке.
Не взглянув на Бивена, она шагнула внутрь.
После мира чемоданов ее ждал мир простыней.
В квартире было, наверно, четыре или пять комнат — старое жилье богатой семьи, — но каждую из них разделили на три-четыре отсека при помощи натянутых простыней. Получился лабиринт из белой ткани, иногда из одеял, который разграничивал маленькие убежища с колышущимися стенами, скрывающими каждая свой особый мир: семью, мебель, безделушки.
— Профессор Киршенбаум? — крикнула она в никуда.
Никакого ответа. Они дошли до коридора и снова наткнулись на лица, чемоданы, обувь.
— Профессор Киршенбаум?
— Я здесь.
Голос исходил из закутка справа. Минна пробралась между эфемерными перегородками и кожаными баулами, по-прежнему слыша шаги следующего за ней Бивена, чьи широкие плечи сметали этот хрупкий, как карточный домик, мирок.
Она приподняла залатанную простыню и обнаружила сидящего человека в светло-голубой рубашке, который готовил себе чай на плитке. Она помнила профессора, а главное, его красоту.
Он был по-прежнему великолепен, может, даже еще больше, с седыми волосами и морщинами, подчеркивающими безупречную правильность черт. По ее воспоминаниям, хирург был высоким, худощавым и… лукавым. На его губах всегда играла насмешливая улыбка, как бы говорящая: «Я прошел через ужасы войны, через ампутации под открытым небом, через кошмар фронтовых госпиталей, меня не проведешь».
Привилегия ветерана здешних мест: ему удалось пристроить свою подстилку рядом с печкой. Летом от этого толку было мало. Напротив, ему приходилось спать в запахе холодного пепла и миазмах угля. А вот зимой эта позиция станет стратегическим преимуществом. Если только он еще будет здесь, чтобы им воспользоваться.
— Здравствуйте, профессор. Я Минна фон Хассель, вы меня помните?
Его улыбка потеплела.
— Конечно, Минна… Как мило, что вы меня навестили в моем новом пристанище. Немного перенаселенное для скита, но что делать, надо уметь приспосабливаться… Столько всего произошло со времен нашей последней встречи! Чем я обязан удовольствием видеть вас?
Голос врача удивительно сочетался с мягкостью его черт. В Киршенбауме все скользило и таяло, как мед в горле.
У Минны не было времени на преамбулы и прочие расшаркивания. Она даже не дала себе труда представить Франца, запутавшегося в простыне, — тот ворочался в веревках, как морж в сети.
В нескольких словах она описала ситуацию и всю ее неотложность. Достала из сумочки тщательно обернутый слепок. Киршенбаум взглядом специалиста осмотрел изуродованную голову.
— Короче говоря, — заключил он, — вы хотите, чтобы я помог вам установить личность убийцы нацистских женщин?
— Именно.
— А вы, — спросил он, обращаясь к наконец-то освободившемуся Бивену, — что вы собираетесь сделать, чтобы арестовать убийц еврейских женщин и детей?
Франц не удостоил профессора ответом. У него был ошеломленный вид палача, с которым из корзины внезапно заговорила только что отрубленная голова. Минне категорически не следовало приводить его сюда. Отрицательный результат гарантирован.
— Вы просите у меня помощи, — снова заговорил хирург. — А что я получу взамен?
— Ничего, — вмешался Бивен.
Гигант сделал шаг вперед. Его колено уже упиралось в печку, и он был в паре десятков сантиметров от хирурга.
— Мы ничего вам не предлагаем, потому что любое наше предложение было бы ложью.
Киршенбаум чуть наклонил свою прекрасную седовласую голову:
— В таком случае, боюсь, я не сумею вам помочь.
— Зато я могу ускорить ход вещей, — продолжил Бивен, повышая голос. — Не знаю, сколько времени вам еще удастся оставаться здесь, но я могу решить этот вопрос прямо завтра. Одно мое слово, и…
