— Где он, Минна?
— Ты мне даешь слово насчет Менгерхаузена?
Он сжал кулаки: уже очень давно никто из штатских не смел говорить с ним в подобном тоне. А может, и вообще никогда.
— Даю.
Она открыла сумочку, как будто хотела достать пудреницу. Вместо этого вытащила сложенный вчетверо листок бумаги и подтолкнула его по столу к Бивену.
Он развернул бумажку и прочел. Это был адрес человека, который ему нужен.
— Это шутка?
— Нет.
Он встал.
— Мне надо переодеться. Подожди здесь.
Это был мир меновой торговли и скидок. Что-то вроде блошиного рынка, где продавали всегда себе в убыток. За последние годы в Берлине образовалось несколько еврейских гетто. Все, что касалось
На сегодняшний день эти барахолки производили тем более щемящее впечатление, что у евреев не оставалось ни единого шанса покинуть Германию — начиная с первого сентября границы страны были закрыты.
Профессор Ицхок Киршенбаум жил не в самом Шойненфиртеле («квартале хижин») рядом с предместьем Шпандау, а рядом, в нескольких улицах от него. Минна и Бивен сначала зашли в мастерскую Рут Сенестье и без труда нашли нужный слепок — каждый протез имел свой номер, указанный в журнале рядом с именем раненого.
Минна была удивлена состоянием квартиры Рут. Все было на своих местах. Интересно, провела ли Крипо, забрав тело Рут, хоть какой-то обыск. Уж лучше бы здесь все перевернули — это бы свидетельствовало хоть о каком-то интересе со стороны полиции. Но на самом деле всем было плевать.
По дороге в Шпандау Минна вспомнила все, что знала о профессоре, гениальном, по словам Рут, пластическом хирурге, способном восстановить лицо в глине, а потом изготовить невероятный лицевой протез. Ей не пришлось долго его искать: у нее было множество друзей-евреев, и некоторые из них вели что-то вроде параллельных реестров, отмечая новые адреса каждой семьи, каждого коммерсанта и каждого врача… Записи, на которые гестапо мечтало бы наложить руку.
А еще она думала о своих увезенных пациентах. Сколько времени они останутся в живых? К какому способу умерщвления прибегнут палачи? И мало того, Ганс Нойманн, тот пациент, которого она попыталась лечить высокой температурой, в конце концов умер от малярии. Душевнобольные, перепуганные появлением автобусов СС, разбежались, и их до сих пор не нашли. Без сомнения, это был конец Брангбо.
И все это время она прохлаждалась в Берлине в платье с узором зигзаг (французская модель), выслеживая убийцу на пару с одноглазым палачом. Абсурд. Собственная жизнь выходила из-под ее власти. Поначалу перспектива отыскать убийцу Рут Сенестье казалась ей долгом, моральным обязательством. Но теперь… Она уже и сама не была уверена в своей теории о подмене личностей и опасалась, что направила Бивена по ложному следу. Со своей стороны эсэсовец делал ошибку за ошибкой и, казалось, увязал в этом расследовании как муха в клею.
— Это здесь.
Здание оказалось не развалиной, как она поначалу предположила, а вроде довольно крепким доходным домом, чьи белые камни еще поблескивали на солнце. Его очертания четко выделялись на фоне небесной синевы.
А вот внутри начиналась совсем иная история. В вестибюле все было разворовано или вырвано и распотрошено. Штукатурки на стенах больше не было. Гипсовая пыль скапливалась на полу, с которого содрали мраморные плиты. Никакого света на лестничных площадках, как и никаких перил, украшений или орнаментов.
Больше ничего, зато повсюду чемоданы. На полу, вдоль стен, на ступеньках. Само здание, казалось, состояло из железных коробов, кожаных кофров, деревянных сундуков… В темноте поблескивали серебряные застежки, ремни отбрасывали замшевые тени, пузатые сумки словно дремали в уголках. Сбившиеся в кучи жизни, воспоминания, стиснутые, как куски угля в джутовом мешке…
И конечно же, к этому прилагались мужчины, женщины, дети. Исхудалые лица, осунувшиеся черты, вытаращенные глаза. Эти существа принадлежали Исходу, ведущему в тупик, без цели и горизонтов. Дома в гетто походили на пристань, но без единого корабля у причала.
Знаком Минна велела Бивену оставаться там, где он есть. Его вид и выправка и так наверняка уже вызвали смятение в вестибюле. Она задала пару вопросов, заодно показав свое медицинское удостоверение: Ицхок Киршенбаум жил на четвертом этаже, квартира 34.
Они начали пробираться по лестнице. Она проклинала себя за то, что надела платье: любой из этих горемык мог увидеть ее трусики. Но никто не поднимал глаз. Усталость давила, как плита. На всех этажах царили отчаяние и отрешенность.
