И многое еще продолжало оставаться в полном тумане: устройство этого четверорукого общества, его происхождение, эволюция. Ведь как-то эти сумчатые должны быть связаны с прямоходящими. Вот и Мардарий ни словом об этом не обмолвился. Хотя выглядел очень искренним и порой даже страстным. Язык чесался от желания расспрашивать и расспрашивать, но Борис Арнольдович держал его за зубами крепко. Не форсировать, главное, не форсировать! Вон сколько и так получено информации за неполные сутки. В конце концов, если дверь в параллельный мир еще раз откроется для Бориса Арнольдовича, то она выберет для этого время сама.
Тоска по родному миру опять была далеко, зато появилось совершенно новое чувство, если можно так выразиться, представительства. Как будто Борис Арнольдович является не просто потерпевшим бедствие маленьким одиноким человеком, а представителем своего человечества в чужом пространстве-времени, уполномоченным не спеша изучать его, понять как можно больше.
— Ого, солнце-то вон где! — спохватился вдруг Мардарий. — День мигом пролетел, скоро люди начнут с пастбища возвращаться, мне на посту надо быть, взносы в общественный фонд собирать, ты тоже небось уже проголодался?..
Борис Арнольдович прислушался к событиям, происходящим в его неплохо отлаженном организме, и действительно услышал голодные сигналы, правда, пока не очень сильные. Он почувствовал, что не отказался бы сейчас от горохового супа или бутерброда с колбасой и кофе, или от двух с половиной порций пельменей с уксусом и горчицей. От пельменей уже была прямая дорога к местным не то огурцам, не то бананам, которые, очевидно, так и не имели никакого специального названия. Плоды, и все. И воспоминание о плодах оказалось скорее приятным, чем неприятным. То есть ни организм, ни то, что принято называть душой, не возражали против основного на Острове продукта питания.
— Сиди пока тут, — сделался деловитым Мардарий, — я сгоняю на низ, поищу кого-нибудь, поможем тебе спуститься. Спускаться же труднее. Так что сиди и не рыпайся.
А Борис Арнольдович, признаться, как раз собирался. Рыпаться. Не трус же он в конце концов. Но послушался.
Быстрый, ловкий младший председатель стал стремительно удаляться, и все его пять конечностей работали непринужденно, как бы совсем без усилий. Только голубая повязка мелькала среди зарослей, пока не исчезла из виду. И остался Борис Арнольдович на дереве один-одинешенек. Живо представилось, как бы это было, если бы к нему никого не прикрепили. Как бы он проснулся, а вокруг одни джунгли. Да пустые гнезда. И ничего не известно. Где все? Может, вообще куда-то мигрировали. И сидеть бы Борису Арнольдовичу целый день в коконе, задыхаясь от тропической духоты и зноя, ужасаясь от всяких звуков, а также предчувствий и мыслей.
Нет, хорошо, что к нему прикрепили Мардария. Причем именно Мардария. Все-таки он парень с понятиями. Вообще, неплохой парень. Надо с ним дружить.
Где-то в отдалении треснул сучок. Потом еще. Но уже ближе. Кто-то приближался, как говорится, не разбирая дороги, в смысле, не заботясь о том, чтобы каждая опора, на которую ставится рука или нога, была надежной. Потому что опор много. Пять штук…
Наконец среди веток показались Мардарий и еще какой-то малорослый тип. Тип этот был неуклюж и неловок, поэтому приближались они медленно, младший председатель то и дело оглядывался, поджидая попутчика, что-то говорил ему, видимо, торопил и подбадривал, да еще ругал за неповоротливость.
«Мне хотя бы так когда-нибудь научиться», — думал Борис Арнольдович, наблюдая за неуклюжим.
— Вот, это и есть тот самый Фогель, о котором я тебе рассказывал! — сообщил Мардарий жизнерадостно. — Ленивый и неповоротливый, собака, как и все освобожденные. Гордость человечества, мать его, музыкант, композитор, наверняка вечером тебя, Арнольдыч, потянут на его очередной концерт. Мы же без классической музыки неделю прожить не можем. Ага. А этот что ни сочинит — все классика. Нам бы так жить! Кормежку получает, как и я, из общественного фонда, да еще фанаты во время концертов кидают, кто сколько может. Порой отрывают от себя. А этот зажирел, едва ползает. Но другого-то помощника в это время не найти, днем одни освобожденные в Городе да начальство, так что не обессудь, Арнольдыч, хоть этого пригнал.
И, понизив голос, чтобы сам приближающийся сзади Фогель не слыхал, Мардарий добавил проникновенно:
— По-моему, он — гений. Страшно горжусь знакомством с ним. А приходится вот так себя вести…
Тут-то Фогель приблизился наконец вплотную.
— Здравствуйте! — как-то особенно учтиво поздоровался он, словно бы снял несуществующий котелок. — Очень рад с вами познакомиться. Уже наслышан о вас. Весьма приятно видеть человека, еще не успевшего превратиться в обезьяну. Весьма приятно. Рад, что могу быть хоть в чем-то полезен уважаемому Борису Арнольдовичу…
— Я тоже рад, я тоже много о вас слышал! — попытался ответно расшаркаться Борис Арнольдович.
