Борис Арнольдович неуверенно снял плавки. Прислушался к ощущениям. Приятно обдувало… Но как появиться на людях без ничего? Он в спальне, перед родной женой и то никогда не решался…
— Да выбрось ты это! — торопил Мардарий.
Однако выбросить плавки Борис Арнольдович отказался наотрез. Он думал о будущем, когда одежда ему вновь пригодится.
Потом они возвращались в Город, опять много петляли, но Борис Арнольдович не следил за дорогой, он даже о прыжках с дерева на дерево почти не думал, словно уже освоил это дело в совершенстве, он думал лишь о своей наготе и ужасался. То больше, то меньше.
— Не боись и не трясись! — так на прощанье ободрил его Мардарий, похлопав по заду. — Мужик ты или не мужик?! Да и стесняться тебе совершенно нечего. Пусть другие стесняются.
Мардарий ускакал по своим председательским делам, и почти без промедления откуда-то появлялась Нинель с полным карманом еды, дети появились Нинелины. Даже не дали Борису Арнольдовичу минуту побыть одному, поразмыслить.
— Вот! — еще издали закричала Нинель. — Паек получила на всех! Обед и ужин! Все сюда, есть будем!
Она и глазом не моргнула, увидев Бориса Арнольдовича без маскирующей набедренной повязки, хотя все равно бы его никто не убедил, будто четверорукая женщина ничего не заметила. Другое дело, что она и впрямь не придала этому значения.
А что касается Калерии и Лизаветы, то они жевали и хихикали, хихикали и жевали, как и прежде находя смешное во всех без исключения окружающих предметах и явлениях.
В общем, к концу трапезы Борис Арнольдович уже настолько осмелел, что даже спросил Лизу о чем-то незначащем. И она ответила: «Не-а». Хотя, конечно, все это время он сидел на ветке зажавшись, и ничего такого видно не было…
Зато на следующий день Борис Арнольдович как ни в чем не бывало сигал с дерева на дерево, и мучительное желание немедленно одеться больше не наваливалось на него. Вот какое открытие сделал Борис Арнольдович: человек чувствует себя независимым, если он полностью одет или не одет совсем.
Когда Лизавета с Калерией, покушав и посекретничав с матерью, исчезли куда-то, должно быть, к подружкам отправились, Борис Арнольдович с Нинелью остались одни.
— Это у вас единственная книжка? — полюбопытствовал Борис Арнольдович.
— Ну что вы! — рассмеялась Нинель. — Скажете тоже, одна! Хотя если вы имеете в виду личную собственность, то ни у кого в Городе нет ни одной личной книги. Только — общественный фонд. Это такой ящик на дереве. Я вам его покажу при случае. Там мы книги и берем. А прочитав, кладем обратно… Так вот, в общественном фонде книг много. Больше ста штук.
— Разве это много? — удивился Борис Арнольдович. — В нашем мире миллионы книг.
Нинель снисходительно рассмеялась.
— Я вас поняла, таких книг, о которых вы говорите, и у нас могли быть миллионы. Но в нашем общественном фонде собрано лишь настоящее. Понимаете, НАСТОЯЩЕЕ! Миллионы… Ха-ха! Ну, насмешили…
— Стало быть, и эта книга, которую мы читаем, тоже относится к числу ста самых настоящих?
— Стало быть!..
А вечером весь Город был на турнире поэтов. Борис Арнольдович там был тоже, хотя, надо сказать, и не являлся ценителем поэзии. Тем более знатоком. В своем родном мире он не ощущал от этого никакого смущения, поскольку примыкал к большинству, но здесь, как довелось ему незамедлительно убедиться, поэзией увлекались все поголовно. Во всяком случае, на унизанных бесчисленным множеством обезьяньих тел деревьях Борис Арнольдович не увидел равнодушных лиц.
Сам же он не запомнил ни строчки. Раз не было у него пристрастия, то не было и памяти на стихи. Время от времени возникало такое ощущение, что некоторые вещи уже слышал раньше, по телевидению или по радио, но это чувство могло быть и ложным. В стихах говорилось как про вполне известное, так и про малоизвестное. Известное — это Муза, Пегас, любовь, жизнь, смерть, Луна. Малоизвестное — Остров, Полуостров, Материк, председатели, одиннадцатая заповедь, ненависть к ее нарушителям.
Стихи ему, постороннему, абсолютно ничего не прояснили, лишь посеяли в душе дополнительную озабоченность. Зато остальные слушатели воспринимали поэтические строки очень эмоционально, хлопали в ладоши изо всех сил, понимающе перемигивались, кивали, а жюри, сидящее особняком и состоящее в основном из разного ранга председателей, во главе которого находился известный уже Борису Арнольдовичу Порфирий Абдрахманович, наоборот, дружно хмурилось в тех местах, где публика оживлялась. Ну что же, на то оно и жюри, чтобы отличаться от обычной публики.
— Какой молодец, какой талантище! — восторженно шептала Нинель или, наоборот, не восторженно: — Фу, какой примитив, какая бездарь!
Именно на основании этого шепота Борис Арнольдович и старался реагировать, даже если возникающие в нем изредка собственные ощущения были иными.
Что же касается облика поэтов, то выглядели они абсолютно так же, как и поэты родного Борису Арнольдовичу мира. Тоже нездешние, растрепанные, с горящими глазами. Тоже явно страдающие от недоедания, недосыпания и вообще нездорового образа жизни.
