Так и корчишь из себя этакого фанфарона. Чтобы ни одна живая душа не догадалась, каков ты на самом деле. Ни одна! А как хочется порой кому-нибудь открыться! Как хочется! Нинели твоей, Самуилу Ивановичу, знаешь, наверное, такого, маэстро Фогелю душу излить да Мардарию тому же, который, как мне кажется, только прикидывается простаком да служакой!
Но нет, нет никаких гарантий в этом мире. Вполне могут фанатиками одиннадцатой оказаться и Нинель, и другие, и Мардарий. Все могут оказаться цепными псами этой заповеди! И я могу! И ты! Да, даже ты! Никаких гарантий!
— Ну, если так рассуждать, то действительно… — протянул Борис Арнольдович, — какой-то элемент риска всегда есть… В любом деле, в любом мире… Что ж теперь…
— Ты прав, ох, как ты прав, дорогой Борис…
— Арнольдович.
— Да-да, я знал, я только забыл, да-да, именно Борис Арнольдович, как вы правы, а давайте, я буду называть вас просто Борей, я ведь вам по возрасту в отцы гожусь, давайте, а?
— Ради Бога, о чем речь! Зовите меня как вам нравится, — великодушно разрешил Борис Арнольдович.
— Вот и хорошо, и замечательно! — обрадовался старик. — Тогда я продолжу посвящать вас в те вопросы, в которые поручено посвятить, а также, — тут он слегка понизил голос и посмотрел заговорщицки — в которые не поручено…
Борис Арнольдович нетерпеливо кивнул.
— Собственно, я вам сейчас кратенько перескажу «Курс истории Острова», изложу, так сказать, тезисно, наши дети его вообще-то подробно изучают, но вам все подробности, полагаю, ни к чему.
Борис Арнольдович и Порфирий Абдрахманович еще разик приложились к бутылке, каждый по-своему, немного закусили. Борис Арнольдович, на правах гостя, расположился в гамаке, хозяин свернулся клубком на полу, при этом кончик его хвоста, как самостоятельное живое существо, на протяжении всей беседы мельтешил перед его носом.
— Это было около двухсот лет назад, — начал свою лекцию Порфирий Абдрахманович, устремляя взор в верхний угол иллюминатора и, очевидно, уносясь всем своим существом в те далекие дни. Борис Арнольдович с готовностью последовал за ним. — Мы, здешний народ, были тогда рассеяны по всему Полуострову и Материку. Мы были очень сильно рассеяны, на сто человек населения приходилось лишь пять наших предков.
Каковы были наши внешние отличия от остального человечества? Да внешне — никаковы. И не было у нас никакой особой идеологии. Более того, все имевшие хождения идеологии всегда разрабатывались именно нашими людьми, хотя далеко не всегда наши люди сохраняли за собой это авторство. Как вы уже, наверное, догадались, наши предки назывались интеллектуалами…
Борис Арнольдович кивнул троекратно, потому что этого ждал вопросительный взгляд оберпредседателя.
— Ну вот, мы занимались своими интеллектуальными делами — наукой, культурой, религией, изобразительством, — это продолжалось из века в век. Крестьяне, мастеровые, торговцы и чиновники тоже кормились своими трудами, и общество так или иначе процветало. Ну не всегда, конечно, одинаково процветало, случались большие и малые войны, случались экономические кризисы и эпидемии. Но ничто не предвещало гибели всего человечества. Особенно после того, как удалось договориться о запрещении оружия массового уничтожения.
Но тут мы вдруг оказались перед лицом неотвратимой экологической катастрофы. Собственно, мы оказались не вдруг, о том, что катастрофа грядет, интеллектуалы своевременно предупреждали человечество, но разве оно нашего брата когда-нибудь слушало?
Конечно, нельзя утверждать, будто интеллектуалы всегда и во всем выступали единым фронтом. Можно говорить лишь о господствующих тенденциях. Конечно, и среди нас были такие, что высмеивали предупреждавших о приближающейся катастрофе, называли их паникерами и истеричными интеллигентишками. Вне всякого сомнения, эти люди были отлично осведомлены о действительном положении вещей, но в своем поведении они руководствовались уже не критериями истинности или ложности, а совсем другими соображениями. Целесообразности, например, общественного спокойствия, политической стабильности. То есть, по-видимому, таких интеллектуалов уже нельзя было считать подлинными интеллектуалами, они, как мне кажется, уже тяготели к иным социальным группам.
Но главное, что помешало интеллектуалам объединить свои разрозненные голоса в один громкий голос, который невозможно не услышать, это то, что и всегда мешало. Индивидуализм наших уважаемых предков. Индивидуализм, который одновременно и добродетель, и порок. Качество диалектическое, но иногда полезней диалектики бывает некий непреложный догмат, на котором только и может быть воздвигнуто настоящее единство.
