— Да я объяснял, — виновато пожал плечами Мардарий, — но он, наверное, прослушал. Или растерялся…
Никакой обстановки в оберпредседательском кабинете не было. Только веревочный гамак висел, прикрепленный к потолку, да голубая повязка болталась на каком-то крючочке возле иллюминатора, то ли сушилась после стирки, то ли напитывалась солнцем, чтобы потом светиться всю ночь, да лежал на полу кусок все того же коврика, что и в коридоре.
Против ожидания, воздух в оберпредседательском жилище был свеж и прохладен, вероятно, наружная обшивка хоть и нагревалась под лучами солнца, но толстый слой теплоизоляции не позволял избыточному теплу проникать внутрь.
Конечно, жить в бывшем воздушном корабле было несравнимо удобней и комфортней, чем на дереве. Можно, например, устроить нормальную постель. Но если спать в гамаке и без всякого матраца, то какой смысл вообще иметь помещение?
Что же касается самого оберпредседателя, то он при свете дня оказался не таким уж могучим, как решил Борис Арнольдович в первую встречу, скорее, просто толстым, но ничуть не внушительным. Этакий толстячок-добрячок, весь покрытый шерстью, но с круглой загорелой плешью на макушке…
— Ладно, растерялся так растерялся, — задумчиво произнес Порфирий Абдрахманович после паузы, во время которой Мардарий и Борис Арнольдович так и стояли перед ним навытяжку, — в конце концов, действительно…
И снова оберпредседатель замолчал, бесцеремонно разглядывая Бориса Арнольдовича, не обращая ни малейшего внимания на Мардария. Борис Арнольдович, однако же, глаз не отводил, давая понять, что ему не менее любопытно вот так изучать одного из хозяев другого мира, хотя если бы этот хозяин попался в джунглях да был бы не такой упитанный, то вряд ли вообще привлек бы внимание, старик и старик…
— В общем, ты, Мардарий, иди пока погуляй, — принял наконец решение Порфирий Абдрахманович, — тебе с нами неинтересно будет.
— Спасибо, конечно, но… — видимо, Мардарий хотел что-то возразить старшему начальнику, однако тот посмотрел на него с большим значением.
Что оставалось делать? Оставалось и Мардарию посмотреть со значением на Бориса Арнольдовича да и повиноваться. Но еще несколько мгновений светились перед мысленным взором Бориса Арнольдовича широко распахнутые глаза друга.
— Шкодный ты все-таки, — сказал Порфирий Абдрахманович, проводив глазами младшего председателя, — уж не обессудь, но как гляну на тебя непосредственно, так не могу. В общем, не обращай внимания.
Далее Порфирий Абдрахманович открыл потайную створку в стене, извлек оттуда прозрачный пластиковый пакет, а также какой-то довольно уродливый сосуд, напоминающий бутылку и кувшин одновременно.
Оставив все это прямо на полу, оберпредседатель проворно подскочил к двери, выглянул в темный коридор, потом запер вход в купе изнутри. На примитивнейший крючок, неизвестно откуда взятый и сюда привинченный.
— Ну вот, — он удовлетворенно сел по-турецки, — давай, не стесняйся!
Борис Арнольдович, ничуть не колеблясь, опустился рядом со старым обезьяном на облезлый коврик. Ему еще ни разу в этом мире не предлагали никакого питья, и он не видел, чтобы пили другие. Очевидно, влаги, содержавшейся в универсальном «огурце», вполне хватало, чтобы удовлетворить все потребности организма.
— Пей первым! — приказал оберпредседатель и сунул уродливый сосуд Борису Арнольдовичу.
Тот принял сосуд автоматически. Потому что не ожидал такого поворота событий. Была, конечно, мысль, а не отравлено ли питье, но Борис Арнольдович ее сразу отогнал как нелогичную и совсем абсурдную, храбро поднес емкость с неведомым содержимым к губам, зажмурился, сделал три или четыре больших глотка.
Пока он глотал, старый высокопоставленный обезьян глядел на него с непередаваемым изумлением. И одновременно с одобрением.
— Храбр ты, брат, да и решителен. Я бы так не смог, — похвалил он и тут же уточнил: — Не смог в том смысле, что мы таким способом давным-давно не пьем.
Порфирий Абдрахманович взял посудину с питьем обеими руками, одной — за узкое горлышко, другой — за широкую нижнюю часть, приложил усилие и стал поворачивать верхнюю часть относительно нижней. После трех оборотов посудина разделилась. Все содержимое оказалось в нижней части, похожей теперь на глубокую и несколько узковатую миску.
— Бутыль всемирного братства, ей больше ста лет, только теперь я понял, почему она так называется, — сказал оберпредседатель.
Он поставил миску на пол, встал на четвереньки и начал лакать. Так потешно у него это получалось, что Борис Арнольдович невольно прыснул. Однако старик ничего не расслышал, уж очень громко он шлепал языком и булькал.
— А мы так давно не пьем, — заметил Борис Арнольдович, когда старик вновь сел напротив него по-турецки.
— Это все относительно, мой юный друг! — отозвался оберпредседатель, и было не совсем ясно, что конкретно он имеет в виду, но старик, ничего не поясняя, яростно вонзил свои на удивление крепкие зубы в огромный пупырчатый «огурец».
— И ты закусывай, — пробормотал он, толкая пакет с едой ближе к гостю, — а то опьянеешь.
