Итог диспута подвели, как это и предусматривалось заранее, признанные богословы, а также начальство. К исходу дела Фанатея оказалась по-иезуитски как бы непричастной. Богословы и теологи пришли к выводу, что поэтесса благодаря своему исключительному поэтическому чутью очень верно осветила суть даже некоторых теоретических проблем, не только практических. Что, конечно, должно быть как-то отмечено уважаемыми председателями, присутствующими на диспуте. А еще святые отцы решили, что перемена богоданного имени есть предумышленное нарушение одиннадцатой заповеди. Как же, вместо привычного старого — попытка внедрить непривычное новое!
Бедный Полинезий как услышал эти слова, так обвил дерево верхними и нижними конечностями, а также хвостом, когти в него вонзил и только зубы оставил незанятыми. Глаза у несчастного сделались совсем безумными. А все кругом закричали наперебой. И смысл крика был одинаков.
— Борис Арнольдович, Борис Арнольдович! — взволнованно зашептала Нинель. — Крикните скорей и вы, ему все равно не поможешь, ну, крикните а то она опять на вас смотрит!
Действительно, Фанатея глядела на Бориса Арнольдовича своими страшными глазами, на сей раз презрения в них не было, но зато легкая неопределенная улыбка блуждала на губах. Мона Лиза, конечно, тоже улыбалась неопределенно, но не так. Совсем не так.
Как назло, ничего стоящего Борису Арнольдовичу на ум не шло. А Фанатея глядела. Ему не шло а она глядела.
— Некрасиво менять имя! — от волнения Борис Арнольдович дал петуха.
Конечно, это было не Бог весть что, но улыбка роковой женщины стала, кажется, определенней. Кажется, в ней появилось нечто, напоминающее благосклонность. Уфф! Она перевела взгляд на оберпредседателя.
Нинель приобняла Бориса Арнольдовича сзади должно быть, в знак одобрения. Беспокоясь за него, она, кажется, одна из всех удержалась от участия в общем оре, в верноподданническом неистовстве должно быть, сама не заметила, как это вышло. Самуил Иванович, напротив, крикнул не одно, а несколько проклятий в адрес разоблаченного. Решимость защитить поэта, поставив на карту собственную жизнь, вовремя покинула его, уступив место решимости обезопасить себя.
Наконец ритуальные вопли прекратились, иссякли. Самые ретивые крикуны умолкли и теперь тщательно вытирали пену у ртов, горделиво поглядывая на Фанатею, а также по сторонам. Несколько молодых крепких ребят окружили вцепившегося в дерево обезумевшего поэта, среди них были Роберт с Жюлем, и стали отрывать Полинезия от фикуса. Это оказалось делом нелегким. Поэт отрывался вместе с клочьями коры, его когти ломались, и темная кровь текла из пальцев. Впрочем, нет. Не только и пальцев, а уже изо рта, носа. Кто-то, видимо в приступе усердия, заехал бедняге по лицу. И не раз. Уже вся растительность на лице была запачкана. А кровь продолжала стекать на грудь, засыхая там.
Все-таки несчастного отодрали от дерева. Хотя он был очень силен своей предсмертной силой. Даром что поэт. И вот когда его отодрали, он тоже стал кричать, как несколько минут назад кричали другие. Только в этом крике не было никаких слов. Лишь одна бесконечная, душераздирающая нота…
Крик оборвался также внезапно, как и возник. Словно какой-то запирающий механизм сработал в горле.
Молодые добровольцы совсем уж было собрались тащить преступника к месту казни, но Полинезий вдруг отстранил всех жестом, дав понять, что и сам знает дорогу. И первым прыгнул. За ним ринулись добровольцы, взяв его в плотное кольцо, а потом и все остальные. Мардарий обогнал стадо и занял место во главе его, придержав темп, чтобы ставший замыкающим оберпредседатель не отставал. Таким образом, Борис Арнольдович, Самуил Иванович и Нинель оказались где-то в самой гуще скачущих тел.
— Хорошо, что оплакивать беднягу некому, — тихонько молвила Нинель.
— Да, это хорошо, — согласился Самуил Иванович, — это очень даже хорошо.
— Так у него никого нет? — спросил Борис Арнольдович, лишь бы что-нибудь спросить.
— Мать была, но недавно схоронили мать, — пояснила Нинель.
«Схоронили, — невесело усмехнулся про себя Борис Арнольдович, — старушка свалилась с дерева, и ее тут же растащили на куски неразумные любители мертвечины. А маэстро Фогель сыграл свое традиционное: „Буммм, пара-пара-буммм, пара-пара-бум-бум-бу-буммм…“ Вот и все похороны…»
Борис Арнольдович смотрел по сторонам и уже узнавал некоторые деревья. Этот путь он проделывал второй раз за один день, но все равно — большой прогресс. Узнавать деревья в джунглях.
Он так увлекся этим узнаванием деревьев, что путь показался совсем коротким. Мелькнул между деревьями прогал, потом еще один, а вот уже показалась заросшая кустарником проплешина, просека, сделанная в незапамятные времена упавшим с неба самолетом.
Нельзя сказать, что тигры в этот поздний час разгуливали рядом с лобным местом косяками. Но когда люди приблизились, когда поставили приговоренного к смерти на специально предназначенную для этого ветку, один зверь показался из кустов. Значит, у него уже был рефлекс на гражданские мероприятия.
