Несчастного Полинезия Ползучего — Шикльгрубера — поставили на специальную ветку, точнее, он сам встал на нее, окружили его со всех сторон, чтобы у бедняги не возникало бесплодных надежд и сумасшедших замыслов. Те, что имели слабые нервы или слабонервными прикидывались, расположились подальше, а обладатели стальных нервов или желавшие свои нервы закалить встали поближе.
Порфирий Абдрахманович оказался в аккурат над обреченным. У оберпредседателя в данном мероприятии были строго определенные обязанности, которые ни на кого не дозволялось перекладывать.
— Ну, говори свое последнее желание! — приказал суровым голосом Порфирий Абдрахманович.
— Жить хочу! — не задумываясь, выпалил бедняга.
— Хммм… — на какой-то момент опешил распорядитель казни. — Ну это… знаешь ли… не предусматривается. Желание не должно касаться изменения приговора.
— Зачем тогда весь этот фарс?
— Можно и без фарса, если желаешь.
— Нет-нет, стойте… Сейчас… Даже не знаю… Женщину?.. Пожалуй, нет… Вина?.. Не дадите… Может, последнее стихотворение прочитаю?
— Я против, — сунулась было Фанатея, стоявшая в самом первом ряду.
— Но-но, ты не слишком-то!.. — сверкнул глазами оберпредседатель.
Женщина смутилась, словно сама сверкала хуже.
— Читай! — разрешил Порфирий Абдрахманович.
И Полинезий, задрав глаза на Луну, завыл волком:
Когда прозвучали первые строчки, Борис Арнольдович испугался. Подумал, что стихи про него. Потом успокоился, понял, что нет, не про него, а лишь навеяны его появлением на Острове. Ему сделалось еще жальче поэта. Еще печальней ему сделалось от осознания того, что живых поэтов, по всей вероятности, не ценят ни в каком мире. Что, видимо, такая закономерность действует по всей Вселенной.
— Кончил, что ли? — осведомился Порфирий Абдрахманович. — Или позабыл чего?
— Все, — прошептал совсем освобожденный поэт.
— Мог бы и подлиннее что-нибудь продекламировать. Но теперь что ж… — Оберпредседатель обвел строгим взглядом зрителей. — Да исполнится воля Господня!
И он подал специальный знак, относящийся к Мардарию и другим присутствовавшим на мероприятии младшим председателям. Их было всего трое. Они кинулись к осужденному, завязали ему глаза каким-то лоскутком да и столкнули с ветки. Тот покорно полетел к земле, но в последний момент сделал отчаянный кульбит в воздухе, как-то извернулся и повис, не долетев до земли метра полтора.
Младшие председатели, уже потиравшие руки после выполнения малоприятной обязанности, стали разжимать пальцы осужденного, в нарушение всяких правил обхватившего спасительную ветку. Но ничего у них не выходило. И дело непозволительно затягивалось, рождая неуправляемые эмоции в некоторых сердцах.
Обреченный, по-видимому, опять впал в нервное состояние, опять стал пронзительно кричать.
Одинокий тигр вплотную приблизился к месту казни и стоял внизу, недоумевая. Ему стоило лишь немного подпрыгнуть и снять желаемую добычу с дерева, а он сидел, бестолково задрав голову вверх, и ждал, когда же добыча наконец упадет. Таков уж был у зверя условный рефлекс, за пределы которого не хватало сообразительности выйти. В конце концов тигр даже привстал на задние лапы, а передней потрогал пока еще живого поэта. И снова сел.
Неизвестно, сколько бы длилась еще эта душераздирающая сцена. Порфирий Абдрахманович был просто вне себя от ярости. А младшие председатели ничего не могли сделать. Тоже сообразительностью, выходит, не отличались. Полинезий держался мертвой хваткой за свою последнюю соломинку, и соломинка-то, как на грех, была прочной.
Конечно, со временем руки Ползучего разжались бы и сами. Стоило только подождать. Но ведь надо же иметь сострадание даже по отношению к опасному преступнику. И поэтому уже все без исключения желали скорейшей развязки. Раз уж помилование совершенно невозможно.
Пришлось начатое дело доводить до конца самой же Фанатее. Выдержка оставила ее, бесцеремонно растолкав младших председателей, она кинулась к своему бывшему сопернику и цапнула зубами побелевшие от напряжения пальцы.
