Бедняга упал прямо на голову зверя. Очевидно, это застало полосатого людоеда врасплох, потому что он не схватил добычу, а, наоборот, отпрянул от нее, позволив отданному на съедение продлить жизнь еще на несколько мгновений. Он резво вскочил и кинулся бежать. Недалеко была расщелина в скале, и бедняга, видимо, к ней стремился, только что сориентировавшись, а может быть, нацелясь заранее. Но где ему было состязаться в скорости с тигром. Тот настиг его в два прыжка, и сразу послышался хруст костей, а сдавленный вопль оборвался на полувыдохе. Представление тем самым окончилось. И все как один почувствовали облегчение. Думается, что и сам казненный тоже успел почувствовать облегчение. А может, и не успел.
Публика стала потихоньку расходиться со страшного места. Оберпредседатель, сопровождаемый двумя младшими председателями, отправился в свое купе, что находилось неподалеку, Мардарий, получив краткий нагоняй за организационные неполадки, примкнул к рядовым горожанам.
Все двигались молча, ощущая опустошенность в душах и желание поскорей залечь в свои индивидуальные коконы, поскорей остаться наедине со своими мыслями о вечном, а также и бренном. Во всяком случае, именно такое желание ощущал Борис Арнольдович. Однако пока добирались до центра Города, перескакивая с дерева на дерево, пока планировали с ветки на ветку, овеваемые прохладным ночным воздухом, гнетущие чувства немного отпустили людские души.
— Ну вот, — первым прервал молчание Самуил Иванович, — поучаствовали, называется, в диспуте. Прикоснулись, называется, к святой теме. И получили, так сказать, наглядную иллюстрацию к обсуждаемой проблеме. В общем, провели вечер удивительно продуктивно.
Борис Арнольдович обратил внимание, как после первых же сказанных стариком слов Мардарий потерялся из виду. Это он побоялся услышать нечаянно крамолу, которую не имеет права оставлять без последствий.
— А что, — поддержала разговор Нинель, — малоприятно, зато полезно. Полезно кое-кому время от времени напоминать о необходимости не болтать лишнего. Правда, кое-кому, я вижу, неймется. Словно шестая заповедь важнее одиннадцатой.
— Ах, Нинель, дорогая вы моя, разве судьбу обманешь! Чему быть — того не миновать! — махнул рукой Самуил Иванович.
— Знать, где упадешь, соломку бы подстелил! — припомнил Борис Арнольдович еще одну подходящую к случаю пословицу.
— Да-да, вы совершенно правы!
— И все-таки не стоит постоянно избавляться от Мардария таким рискованным способом, — настаивала на своем Нинель, и, конечно, она была права, напоминая об осмотрительности. Права, но не очень последовательна, потому что когда добрались до дома, то есть до гнезд, то спать не легли, а еще некоторое время сидели тесным кружком, читая стихи казненного. В смысле, читали Нинель и Самуил Иванович, а Борис Арнольдович лишь слушал да вздыхал. Да глаза тер. Стихи эти в одночасье стали крамольными, но как же их забудешь в одночасье…
— А чем был знаменит пресловутый Шикльгрубер? — полюбопытствовал Борис Арнольдович, вспомнив, что отныне он может спрашивать о чем угодно и кого угодно.
— Грешник великий! — усмехнулся Самуил Иванович. — Даже имя это стало нарицательным. А вообще-то, Шикльгрубер был младшим председателем, но втайне от всех настаивал и пил перебродивший сок плодов. А еще умел добывать огонь, жарил на нем маленьких ящерок и пожирал. Когда Шикльгрубер почувствовал, что его творчеству приходит конец, он выпил перебродившего сока, сколько влезло в него, и стал кричать на весь Остров: «Отдайте мне мой гектар Острова! Я все посчитал, у нас ровно гектар приходится на человека! Отдайте, я хочу жить, как мне нравится!»
Шикльгрубера поймали, хотели судить по всей строгости заповеди, но он вырвался и сам кинулся тигру в пасть. Однако тигр есть его не стал, только голову откусил и бросил. Пропитанное перебродившим соком тело долго валялось нетронутым…
— В чем же он замешивал свою брагу?
— О, в этом состояло еще одно нарушение главной заповеди! Сплел из прутиков маленький как бы кокон да обмазал его глиной с обеих сторон. Так и получился сосуд.
Должен вам еще сказать, уважаемый Борис Арнольдович, когда Шикльгрубера разоблачили, то еще немало осталось в Городе других Шикльгруберов. Имя то было одно из самых традиционных. И теперь все, кто еще жив, имеют псевдонимы. Полинезий-то хоть поэтом был. А другие — никто. Просто рядовые граждане. Как я, как Нинель. А с псевдонимами. Если захотеть, то можно в этом усмотреть нечто очень подозрительное. При желании. Так что сегодня можно было очень много народу отдать на съедение с той же формулировкой. Если уж освобожденного поэта не пощадили, то другого кого и подавно не пощадят. То есть, я хотел казать, — не пощадим. А вам имя Шикльгрубер тоже о чем-то говорит?
— Само собой. И у нас это имя носил один великий грешник. Но его грехи были несоизмеримы грехами ваших Шикльгруберов вместе взятых. То есть его грехи были куда более ужасны, они связаны с гибелью миллионов людей.
