Но если бы я тогда, десять, двадцать, тридцать лет назад, знал, что решетки на окнах темницы не существует, что линкоры мертвы, то, может быть, мои мечты носили бы более конкретный характер… Да нет, пожалуй. Определенно нет. Гены, руки-крюки. Нет. А вы можете рискнуть. Должны даже. Иначе никогда себе не простите. Попомните мои слова. Вам что! Вам дельтаплан — не надо! Плот — не надо! Вы же плавать умеете! У вас ласты есть!
Все, молчу! Понимаю, вас не надо уговаривать. Понимаю. Молчу. Простите. Не сомневайтесь. Могила!..
Прежде чем залечь спать, Борис Арнольдович спустился на нижний ярус. Хотя можно было сделать все дела, никуда не спускаясь. Город спал, и только ночные младшие председатели, сидя в своих КПП, изредка обменивались сигналами.
В самом низу была тьма египетская. Лучи Луны туда не проникали вовсе. Там Борис Арнольдович замер, затаил дыхание, прислушался. С поверхности доносились слабые и невнятные звуки ночной, чуждой человеку, но от этого не менее полнокровной жизни. Страх и любопытство боролись в душе и не могли одолеть друг друга. Хотелось наверх, к свету, но что-то удерживало внизу, какое-то неуловимое греховное чувство. Как же близко в этом мире находился мир мертвых. А именно миром мертвых воспринималась эта беспросветная тьма…
Что-то зашелестело рядом с рукой Бориса Арнольдовича. «Ой! — ужаснулся он. — Змея!» И через секунду его тело уже было высоко. Там вовсю сияла Луна, и в ее бело-голубом свете совершенно не оставалось места какой бы то ни было мистике. Если, конечно, не считать мистикой все то, что с Борисом Арнольдовичем происходило уже на протяжении нескольких весьма насыщенных дней.
Он залез в гнездо, повозился там, укладываясь поудобней, затих. Конечно, чувствовалась усталость во всем теле, но усталость вполне сносная, если учесть, что порхание с дерева на дерево ни по каким признакам нельзя сравнить со службой в секторе приводов.
Невероятно быстро приспосабливался организм к новым условиям. Это давало повод для радости, но и одновременно для тревоги. А еще запах псины. Он уже явственно ощущался накануне. И сильно раздражал. Временами просто невыносимо действовал на нервы. А теперь его как будто и совсем нет. Хотя другие запахи остаются. Очень приятно пахнет орхидеями. Такой чисто южный аромат. Странно.
И блохи как будто не кусают. Хотя кусают же наверняка. Что им не кусать. А чувствительности нет. И вроде бы шерсть на груди стала гуще. А борода — мягче. Черт его знает. И никакие неровности подстилки не беспокоят.
Борис Арнольдович лег на спину, скрестив руки на затылке. Луна переместилась по небу и больше не заглядывала в гнездо. Созвездие Велосипед находилось в самом зените. Вспомнилась семья. Наташа, дети, Марина и Ирина. Захотелось опять сочинить им мысленное письмо.
«Я живу хорошо. Погода стоит замечательная. Адаптируюсь. Изучаю обычаи и нравы туземцев. Сам тоже потихоньку дичаю. Не так уж и потихоньку. Если бы видели, как я сигаю с дерева на дерево! В общем, еще день-два, и — до свидания, товарищи четверорукие и сумчатые. Даже если в свой мир вернуться не удастся, к чему надо быть тоже готовым, махну на Полуостров или на Материк. Уж как получится. Но на Острове хвост растить — извините…»
Борис Арнольдович закрыл глаза и отчетливо увидел недавнюю расправу над бедным Полинезием Ползучим, которого угораздило родиться Шикльгрубером. Зачем он только связался с Фанатеей, зачем тронул ее поэтику, мешала она ему!
В памяти возник последний эпизод, наиболее страшный, как кровожадный зверь лениво и не спеша настигает обреченного, бьет его лапой по голове, валит на землю, из-под когтей хлещут струи черной дымящейся крови, обрывается крик на полувыдохе.
Борис Арнольдович представил себя на месте приговоренного к отдаче на съедение и хладнокровно решил, что у него при этом будут некоторые шансы. Во-первых, он сумеет добежать до той расщелины в скале, до которой не успел добежать бедняга Полинезий, успеет, пока зверь будет удивляться его прыти. А во-вторых, надо будет на досуге припасти возле лобного места хорошую дубину. И камушков положить. Какое-никакое оружие. Да еще фактор внезапности…
Нет, он, конечно, постарается продать свою жизнь подороже. Если уж придется продавать. Все-таки инженерное образование, да еще в Советском Союзе, никогда не делало человека стопроцентным интеллектуалом. Да оно к этому никогда и не стремилось. Тут Борису Арнольдовичу, прямо скажем, повезло.
С этими мыслями он и заснул. Забыв о том, что письмо к родным, пусть даже и мысленное, полагается завершать словами прощания и надежды на скорую встречу.
И опять его разбудила Нинель, когда уже вовсю набирало силу розовое утро и первобытный лес был полон самых разнообразных звуков.
— Как спалось, что снилось, Борис Арнольдович? — пропела она над самым ухом.
