— Мы, работники сельского хозяйства, не хотим отставать от вас и тоже будем бороться за высокое звание бригад и ферм коммунистического труда. Я лично обязуюсь надоить за год от 120 коров 300 тонн молока. Давайте соревноваться, дорогие друзья!..
В эту минуту Костя был преисполнен такой гордости, словно не Валя, а он сам стоял на трибуне и брал высокое обязательство. Забывшись, он хлопал до тех пор, пока не остался в одиночестве. Девчата, сидевшие позади и впереди его, понимающе улыбались. Но теперь Костю трудно было смутить. Ведь никто в зале не знал, что только сегодня. несколько часов тому назад он обнимал Валю, касался щекой ее щеки.
Потом выступал Дубровин и еще кто-то, однако Костя уже не слышал и не воспринимал ничего. Сейчас он жалел, что забрался в третий ряд, а не сел позади — можно было бы выбраться в фойе и зайти в буфет. Он глядел на Валю, надеясь поймать ее взгляд, но она упорно смотрела в стол и лишь слегка поворачивала голову, когда отвечала Светозарову. Костю вновь охватило глухое раздражение.
«Чего он пристал? О чем таком он может болтать? Конечно, Вале нельзя не отвечать, директор все-таки… Ну и тип».
Однако дело заключалось не в том, что Светозаров был директором, он, помимо того, был еще симпатичным парнем, и только теперь Костя понял, что все время думал об этом. Вроде бы небрежно причесанная, а в действительности искусно уложенная густая шевелюра, правильный, тонкого рисунка, нос, бледноватое, несколько изнеженное лицо, безукоризненный костюм светло-зеленого цвета с чуть проступающими полосками… Костя перестал смотреть на Валю, он смотрел теперь на Светозарова, как бы изучая его и пытаясь разгадать, что он за человек, и вдруг Костю снова передернуло. Он увидел, что у директора красивые, чуть вывернутые и откровенно чувственные губы — таких Косте еще не приходилось встречать у мужчин. А может, он просто не приглядывался, не замечал. Наверно, как раз такие губы, полные, яркие, жадные, нравятся женщинам, но Косте они были сейчас противны до тошноты. Он встал и, беспокоя сидящих, мешая им, пробрался к выходу…
В фойе Костя прошелся взад-вперед, вспомнил о буфете, но там, кроме сладкого напитка, ничего не оказалось. Все-таки он выпил бутылку. Это его несколько успокоило.
«А вдруг Валя видела, как я уходил? Что она могла подумать? Ну и дурак же я, в самом деле! Вообразил черт знает что и лезу в бутылку. Прав Пасько: гаечный ключ она разве? Положил в карман и показывал бы только знакомым… Ревность, видите ли, взыграла. Никакая это не ревность, а сплошной эгоизм. Хотя, пожалуй, это одно и то же. Нет, не одно… Ревность — это когда другого любишь больше себя самого, а эгоизм — когда только себя… Но ведь я даже не знаю, любит ли она меня. Какое же я имею право ревновать? И к кому? Чепуха в общем получается, смешно прямо. Ладно, впредь буду умнее. Заседание, наверное, кончилось, надо Валю найти. Ну, так и есть, уже радиолу завели…».
Костя поспешно покинул буфет, вернулся в фойе.
Из зала говорливым потоком текли люди. Радиола заглушала отдельные голоса, стоял лишь слитный гул. Закружились первые пары. Костя ловко пробирался сквозь толпу в коридор, куда был выход со сцены. А вот и Валя. Светозаров шел рядом, придерживая ее под локоть. Костя помахал им рукой и ринулся навстречу.
— Костя, ты почему из зала ушел?
— Да так, курить захотелось. Мне же не обязательно было, я не передовик… А ты здорово выступила, просто замечательно.
— Да нет, ничего особенного… Ты куда сейчас?
— То есть как — куда? — опешил он. — Куда ты, туда и я…
Светозаров молчал, снисходительно улыбался. Валин локоть по-прежнему лежал у него на ладони. Костя только теперь заметил это, нахмурился. Светозаров перестал улыбаться и убрал руку. Валя беспокойно оглянулась на него, затем опять на Костю.
В это время проходивший мимо председатель райисполкома окликнул Светозарова и заговорил с ним. Почти машинально они отошли на несколько шагов в сторону, к окну…
— Валя, будешь танцевать?
— Вообще говоря, буду, — протяжно ответила она, стоя на месте.
— Тогда пошли.
Валя обернулась, громко сказала:
— Федор Федорович, так мы с вами договорились?
— Да, да, непременно! — поспешно отозвался Светозаров.
— А славная парочка, как, по-твоему? — сощурился вслед уходившим Вале и Косте председатель райисполкома.
— Да, ничего, — пожал плечами Светозаров.
— Он кто, этот паренек?
— Наш. Не то библиотекарь, не то завклубом.
— А, вспомнил! Костя Зыков.
Честное слово, Костя не хотел ни о чем спрашивать Валю, чтобы не портить ей и себе настроение, и все-таки не удержался — видать, это было свыше его терпения.
— О чем вы там с ним договаривались, Валя? — как можно более спокойным, даже безразличным тоном опросил он.
— А, с Федором Федоровичем? Он просил меня потанцевать с ним, и я обещала, — столь же непринужденно сказала она.
Костя молча вел ее за руку в фойе.
— Ты что, сердишься?
— Нет, конечно. С какой стати? Я думал, он побоится уронить свой авторитет.
— Представь себе, я сказала ему то же самое. Он ужасно стеснялся.
— Значит, не он, а ты его упрашивала?
