Костя был ошарашен этим потоком стремительных, злых и, как ему казалось, несправедливых слов. Что он сделал ей плохого? Отец… Но при чем тут отец? Почему она всякий раз попрекает его отцом?
Глухое раздражение, обида, ревность и застарелая боль помимо его воли разом зашевелились в груди. И Костя уже не противился тому, чтобы они вырвались наружу.
— Зачем? Затем, что ты зазналась, липнешь к начальству, которое стлало тебе ковровую дорожку к славе. Старые товарищи тебе уж не нужны, а они не хуже тебя. И в колхоз ты не хочешь ехать потому, что считаешь это ниже своего достоинства. Вот если бы в город — тогда пожалуйста… Президиум, речи, аплодисменты, блеск — да, это жизнь! И ты воображаешь, что так и дальше будет? Рассчитываешь всю жизнь одни аплодисменты срывать? Ну, знаешь!..
Костя внезапно умолк, почувствовав всю наготу и грубость собственных слов. Страшное оцепенение пригвоздило его к месту. Неужели все это сказал он?..
Валя остановившимися, жутко расширившимися глазами смотрела на него, подняв правую руку, словно защищаясь. Но вдруг ее глаза сузились.
— Я липну? Ковровая дорожка для меня? А ты знаешь… знаешь, что я… что мне… О, какой же ты подлец, Костя. Боже мой, какой подлец!..
Она повернулась и, пошатываясь, пошла, потом побежала к школе. Лишь через минуту Костя опомнился, крикнул приглушенно и безнадежно:
— Валя! Подожди!..
Домой он пришел около двенадцати. В горнице за занавеской Николай Егорович, кряхтя, раздевался, готовился лечь спать. Уставившись в занавеску тяжелым, мутным от горечи и недоумения взглядом, Костя сказал:
— Отец, что происходит на «елочке»?
— Не кричи, мать разбудишь, — недовольно отозвался Николай Егорович. — А что, собственно говоря, там должно происходить? Крыша, что ли, обвалилась?
— Вот если бы крыша обвалилась, тогда ты, конечно, принял бы меры, — язвительно сказал Костя. — А то, что надои падают, тебя, видно, не беспокоит.
Зыков, садясь, скрипнул кроватью.
— А тебя беспокоит? Смотри, какой заботливый! А ты бы о надоях у Лесуковой спросил. Небось, раньше-то спрашивал, а теперь боишься? Я тебя, парень, предупреждал…
Костя стиснул зубы.
— Это тебя не касается, папа. По-твоему, в Лесуковой все дело? Ты тут не виноват? Обещал шлаку — где он? Силос заморозили — по чьей халатности? А помощница Лесуковой не нужна?
Слышно было, как часто и шумно задышал Николай Егорович. Занавеска на колечках со свистом отдернулась, и в темном проеме появилась сначала голова, а затем и вся грузная фигура отца в нижней белой рубахе. В неверном свете слабо горевшей лампочки лицо его было желтовато-серым и еще более постаревшим.
— Молокосос! Поешь с чужого голоса, а того не возьмешь в толк, что у меня не одна твоя Лесукова драгоценная на уме. Иди, утри ей слезки, ежели тебе ее жалко. Дурак, ее не жалеть надо, а ремня хорошего дать. Разбаловали девчонку, а теперь сладу с ней нету. Работали ж до нее люди, и никакого скандала, все шло чин-чином, а ей все неладно. Что же, может, на руках ее носить прикажешь?
— Не паясничай, папа. Скажи, зачем вы ей создаете искусственные трудности?
— Подумаешь, трудности! А вы бы без них хотели обойтись? Земной рай еще далеко. Как же вас воспитывали? Трудностей бояться? А?
— Речь идет о простом человеческом внимании…
— А ей мало внимания оказывали? Дай бог всякому… Я за всю жизнь столько внимания не видел. И слюни не распускал, имей в виду. Ей внимание, а сев пускай кувырком идет? С нее за сев не спросят, а с меня и голову могут снять. Ишь, умники… Вот что, Костя, кончим об этом разговор. И ты за свою бывшую любушку понапрасну не страдай, не мужское это дело. Признаться, раньше-то я иначе думал, ну, а уж коли она с директором шашни завела — нечего тут… Видать, губа-то у нее не дура, а ты затвердил — внимание…
Отец задел больное место, говорить с ним сейчас было бесполезно — все равно он свернул бы разговор на эту тему. Косте было и стыдно, и злость брала на отца за его тупое упрямство, но сразить его Костя не мог и не знал чем. Его подавляла, мешала сосредоточиться сверлящая мысль о том, что он грубо и необдуманно оскорбил Валю, хотя и не хотел этого. Теперь Костя казался самому себе безвольным, никчемным, мелочным человеком, потерявшим всякое уважение. Но Валя! Как она могла так говорить? В чем он перед ней виноват?
«Нет! Все, что угодно, но подлецом я никогда не был и не буду. Никогда! Валя еще раскается в своих словах…»
7 мая в восемь утра Светозаров уже был на облюбованном им косогоре. Он приехал сюда прямо из города и застал на опушке голого, просматриваемого насквозь лесочка, бригадира Филиппа Яковлевича Попова и молоденького тракториста Петю Тараданкина. Его ДТ-54 с заглушенным мотором стоял поодаль, уткнувшись носом в мшистый бугорок, словно вовсе и не собирался сегодня работать.
Федор Федорович бодро выпрыгнул из машины и, заговорщически щурясь на солнце, за руку поздоровался с Филиппом Яковлевичем, а здороваясь с Петей, невольно подумал: «Не мог что ли бригадир на первую пахоту выбрать тракториста поопытнее? Это же совсем салажонок. Небось, первый месяц на тракторе, прямо из училища…»
