После одного из поворотов тропка устремилась вверх, и через несколько минут Валя выбралась на сухое. А вот и полянка, где Валя еще давеча хотела отдохнуть, но так и не остановилась. Открытая со всех сторон солнцу, полянка обсохла уже давно, да и сейчас закатные лучи еще освещали один ее край, иссушая и без того скрипучий, пылящий под ногами седой мох. Говорят, это место когда-то выгорело начисто, но только редкие опаленные деревья подтверждали, что тут был пожар, а сама полянка давно поросла подлеском, травой и мхом.
Валя свернула с тропинки и пошла на солнечный край поляны. Тут она присела на мшистую, мягкую, словно перина, кочку, однако уже через минуту легла на нагретую землю лицом вниз.
«Как я могла полюбить его? Когда? — задала она вопрос, который мучил ее от самого крыльца конторы и который до сих пор Валя не решалась прямо задать себе. — Как же это случилось?..»
Многое разом промелькнуло в ее памяти. Но так как все выглядело теперь в ином свете, перечеркнутое и искаженное только что пережитым потрясением, Валя не могла вспомнить, когда это началось, а главное — не могла восстановить свои тогдашние впечатления в их первоначальной свежести и непосредственности. Ей все время чудилось, что уже тогда, помимо воли и желания, в ее сердце начали закрадываться неясные сомнения, исподволь отравляя пришедшее к ней счастье. Валя припомнила, что даже после самых счастливых минут у нее не было уверенности, что это и есть настоящее, прочное, взаимное, беззаветное чувство — любовь на всю жизнь. Да, не было, и все-таки она внушала себе, что Светозаров любит ее, не может, не имеет права не любить.
Винить в беде, свалившейся на нее, было некого…
От этого или же оттого, что поделиться своей бедой тоже было не с кем, глухое, безвыходное отчаяние все сильнее овладевало ею. Казалось, оно обступало ее со всех сторон, придавливало к земле, до боли сжимало сердце. Наверное, слезы облегчили бы боль, но и слез не было.
«Ах, какой же он подлец, как он ловко все разыгрывал! — с ненавистью и брезгливостью повторяла Валя, прижимаясь горячей щекой к земле. — А я, дурочка, ему верила… Как же я была глупа и легкомысленна! Уж если говорить по правде, я сама навязалась ему, я хотела, чтобы он был мой, чтобы любил меня. Это казалось так ново и заманчиво. Да, конечно, мне нравилась его внешность, а души-то я не знала да и не интересовалась, а она вон какой обернулась… Что же теперь делать, как жить?»
Валя застонала, с силой сжимая сцепленные пальцы рук. Никогда прежде она не испытывала такого унижения, какое довелось ей пережить в кабинете Светозарова. Ведь он по сути дела бесцеремонно прогнал ее, а ей и ответить было нечего, потому что она сама во всем виновата. Но в чем же состояла ее вина?..
Пытаясь разобраться в этом, Валя впервые с удивлением и горечью обнаружила, что у нее нет даже одной-единственной подруги, которой она могла бы рассказать все, найти поддержку и совет. Это открытие поразило ее. Валя не понимала, как это могло произойти. Ведь она уже почти год здесь, на родине, тут росла, училась, работала. Остались в селе и старые подружки-сверстницы, и знакомые ребята, а настоящих друзей почему-то не было. Вернее, все они казались Вале друзьями, желавшими ей успехов на «елочке». И все одинаково гордились ею, так что Вале, право же, незачем было задумываться, кто ей ближе, а кто вовсе чужой. Она не испытывала одиночества — слишком уж полной большими и маленькими радостями была ее жизнь. И так, думала она, будет долго, всегда. Не было никакой нужды выслушивать или участвовать в чьих-то посторонних радостях и горестях, делиться собственными мечтами. Что касается матери, то Анна Сергеевна никогда не понимала или, что еще хуже, толковала Валины стремления и поступки вкривь и вкось, несмотря на свой возраст и опыт.
И вот сейчас Валя оказалась одна со своими горестными думами… Она перевернулась на спину и стала смотреть в бездонное, холодное, безразличное ко всему небо. Одна! И она знала теперь, как это случилось. Но почему же никто — никто! — не сказал, не предупредил, даже не намекнул, что так может случиться? Нет, кажется, кто-то говорил, а возможно, что-то такое она читала в газетах. Да вот хотя бы Николай Егорович… Но Валя терпеть его не может. И вовсе это не Николай Егорович, а Костя. Ну да, конечно, Костя…
Пожалуй, Костя мог бы понять ее… не про то, что вышло сегодня, а вообще… но она сама оттолкнула его. Хуже того — оскорбила тяжко и непоправимо. Конечно, он не имел никакого права так разговаривать с ней, но, если вдуматься, Костя сказал ей все это не со зла. Он-то любил ее — просто и робко. Быть может, слишком робко… Только — любил ли? Что-то не верится. Тоже, наверное, искал острых ощущений. Все-таки с Костей ей было легко и весело. В сущности он чуткий и милый парень, без хитростей. Да что толку об этом вспоминать? Костя был, а теперь его нет и не будет. Даже видеть его ей было бы больно и стыдно. Теперь-то он, понятно, еще больше презирает ее, и она это заслужила. Как говорится, допрыгалась…
