Но что же делать, что делать? Домой идти страшно: мать пристанет с расспросами, могут прибежать за ней с фермы. Наверно, ее уже ищут. Дядя Ваня наверняка рыскает по селу в напрасных поисках, а это значит, что о ее невыходе на работу теперь знают все. И, возможно, кое-кто догадывается, где она может быть… Боже мой, как все это гнусно! Николай Егорович, конечно, злорадствует: вот, скажет, я давно предупреждал, что Лесукова не выдержит: ей, видите ли, райские условия требуются, а у нас обыкновенный совхоз, и трудностей у нас много… Да, он рад будет от нее избавиться. Если б можно было, он с удовольствием вообще прикрыл бы «елочку» — так спокойнее… Костя подумает: ну вот, зазнавалась, а теперь шлепнулась в лужу. Но он, по крайней мере, не выскажет это вслух. Зинка… ну, что Зинка? Просто пожмет плечами, пожалуй, даже обрадуется такому скандалу, потому что получит возможность занять Валино место. Но она, правда, сейчас в больнице.
Коровы остались неподоенными или подоенными неумелыми руками, кое-как. Скорей всего, Зыков наскоро соберет бывших доярок и заставит их доить вручную… Это ужасно. Немыслимо представить эту дикую, ни с чем несообразную картину, но сегодня Валя не может пойти. Да и поздно уже. А завтра и подавно нельзя, чтобы не стать посмешищем в глазах Зыкова и остальных. Ведь всем известно, почему она отказалась работать. Пойти — значит, явиться с повинной головой, а она ни в чем не виновата. Нет, ни за что!..
Круг замкнулся… Ей не остается ничего другого, как совсем уехать отсюда. Уехать к тетке или еще куда-нибудь. Пусть тайком. Какое это имеет значение? Здесь она не перенесет позора. А уж если и на этот шаг у нее не хватит силы воли, то стоит ли тогда вообще жить?..
Часа в три пополудни Костя нагрузил семенным зерном последнюю подводу и, наскоро почистившись, направился на «елочку». Он собирался пойти туда с самого утра, но колебался. А когда решился, то успокаивал себя тем, что идет навестить дядю Ваню и Паська. В этот час он и в самом деле мог встретить только их, так как дневная дойка должна была давно закончиться, а вечерняя начаться лишь в семь вечера.
Поэтому понятным было удивление Кости, когда он увидел на скотном дворе выстроившихся в очереди коров и жердястого Паська, подгонявшего их к доильному залу.
«Вот те раз! — свистнул Костя. — Чего это сегодня Валя так припозднилась? Мотор отказал? Тогда зачем же Пасько с хворостинкой по двору болтается?»
Это выглядело столь необычным и забавным, что Костя, подойдя и не сумев удержать улыбки, спросил:
— Это ты чем же занимаешься, Паисий Христофорович?
— Доим вот… — Пасько неопределенно мотнул головой.
— Кто доит? — не понял Костя.
— Иван доит, кто же еще? Да ты пойди, его спрашивай. Не мешайся под ногами.
Сбитый с толку, Костя вошел в доильный зал и сразу же увидел дядю Ваню, суетливо бегавшего в траншее, словно зверь в западне. Вали нигде не было.
— Иван Петрович! — не без тайной тревоги окликнул Костя. — Ты что тут делаешь? А где же Валя?
Дядя Ваня поднял голову, стыдливо улыбнулся, смахнул рукавом пот со лба и, преодолев смущение, обрадованно сказал:
— А, это ты, Костя! Вот, брат, дою, леший бы их взял… Механизмы вроде простецкие, а не враз управишься. Валя-то? А она, брат, не иначе как заболела. Я еще утром доглядел, а она не призналась…
— Что-нибудь серьезное?
— Да нет, грипп, по-моему, где-то подхватила. Этого добра сейчас много… Ты вот что, Костя, помоги-ка мне, а то я вовсе запарился. Не знаю, за какую шлангу хвататься. Бери вон эту кишку и ополаскивай вымя. Дело нехитрое…
Костя без слов спустился в траншею и взялся за «кишку». Ему не раз доводилось наблюдать, как работают Валя и Зинка, и вскоре он уже был хозяином в траншее: подмывать вымя поручил дяде Ване, а сам принялся орудовать доильным аппаратом. Дело, однако, ладилось плохо. Надевание стаканов на соски оказалось кропотливой и долгой операцией, причем стаканы поминутно спадали. То Костя забывал открыть нужный краник, и молоко не поступало в бидоны, то не успевал вовремя отключить вакуум… Коровы беспокоились, переступали ногами, нетерпеливо взмыкивали, рвались из станков. Дядя Ваня, взмокший и злой, ожесточенно поливал водой вымя, вытирать же считал излишним, да и полотенце где-то затерялось…
Так они промучились сами и мучили коров еще не менее часа, пока Пасько, придя с улицы, не сказал:
— Все. Ни одной больше не осталось.
— Это ты серьезно? — даже не поверил дядя Ваня. — Ну, молодец! Хвалю тебя за службу!
— Ладно, вылезай. Теперь тебе сушиться полдня надо. Обмочился с головы до пят, как маленький…
— Видал? — округлив глаза, обратился дядя Ваня к Косте. — Мы, можно сказать, живота не жалели, крутились в этой дыре, как окаянные, а ему смешки! Ну и народ пошел! А ну, подойди-ка сюда, Христофорович, глянь, отчего тут кран заело…
Пасько подошел, и тут дядя Ваня, изловчившись, полоснул его из шланга струйками теплой воды. Пасько с несвойственной ему резвостью отскочил, отряхиваясь.
Дядя Ваня торжествовал.
— Понял теперь? Не насмехайся над чужой бедой, а то, ишь, возгордился…
