— Послушай, Одуванчик. Ты ведь знаешь много историй, не так ли? А я расскажу тебе еще одну, чтобы ты передал ее Эль-Ахрайраху. Однажды здесь, на краю леса, над лугом, что возле фермы, жило прекрасное племя. А потом пришла болезнь — куриная слепота, и кролики умерли. Но, как всегда бывает, кто-то выжил. Городок остался почти пустым. И однажды фермер решил: «Я ведь могу помочь этим кроликам выжить, тогда у меня всегда будут шкурки и мясо. Зачем доставлять себе массу хлопот и держать зверьков в клетках? Им и так неплохо». И фермер перестрелял всех наших врагов — лендри, «хомбу», хорьков и сов. Он подбрасывал кроликам пищу, но не слишком близко от нор. Им надо было привыкнуть бегать по лесу и в поле. Там он их ловил — немного: фермеру хватало, а пугать остальных, рискуя опустошить городок, он тоже не хотел. Кролики выросли, стали сильными, крупными и здоровыми, потому что фермер следил, чтобы у них, особенно зимой, всегда была еда, чтобы ничто их не беспокоило и не пугало, ничто, кроме проволочной петли возле изгороди и на лесной тропе, Так что жили они так, как хотел фермер, и время от времени кто-нибудь исчезал. Кролики стали странными, не похожими на других. Они прекрасно понимали, что происходит. Но даже самим себе говорили, что все хорошо, потому что еда у них отличная, потому что бояться нечего, кроме одного; временами их все же охватывал страх, но не настолько, чтобы они решились взять и уйти отсюда. Они забыли привычки лесных кроликов. Забыли Эль-Ахрайраха, ибо какой смысл в проделках и выдумках, если жить приходится в доме врага и плясать под его дудку. Им надо было что-то придумать взамен наших историй и сказок, и у них появились свои замечательные искусства. Из встречи они устроили настоящую церемонию с танцами. Они научились петь, как птицы, и рисовать на стенах; и хотя это не совсем помогло, но им стало легче жить и легче убедить самих себя в том, что они прекрасные парни — настоящий цвет Кроличьего Рода, умнее даже сорок. У них нет Старшины, — нет, откуда ему взяться? — ведь Старшина должен стать для своих Эль-Ахрайрахом и беречь племя от смерти; а здесь и не было никакой смерти, кроме одной, но против нее любой Старшина был бы бессилен. Взамен Фрит дал им певцов, болезненных и прекрасных, как пух на шипах дикой розы, оставленный малиновкой. А певцы, которые где-то в других местах могли бы стать настоящими мудрецами, не слыша ни единого слова правды, погибали под тяжестью тайны, пока не придумали эту сладкую чушь о достоинстве, о согласии — обо всем, что помогало поверить в любовь кролика к блестящей проволоке. Но одно строгое правило у них все-таки есть, причем строжайшее. Никто не смеет задать вопрос «где?», и никто не смеет отвечать на этот вопрос — разве что в песне или в стихах. Об этом надо молчать. Спрашивать «где?» — плохо, вспоминать о проволоке при всех — невыносимо. Вот за это могут избить и даже убить.
Пятик умолк. Никто не шелохнулся. В тишине Шишак, пошатываясь, встал на ноги, проковылял несколько шагов в сторону Пятика и снова упал. Но Пятик не обратил на него внимания и по очереди переводил взгляд с одного на другого. Потом он снова заговорил:
— А потом из-за вереска ночью пришли мы, дикие кролики, которые пытались выцарапать себе норки по другую сторону поля. Здешние хозяева появились не сразу. Им надо было подумать, как лучше поступить. Но они быстро сообразили. Лучше всего привести нас к себе и ничего не сказать. Понимаете? Фермер ставит свои ловушки не каждый день, и если ему попадется кто-то из чужаков, они проживут подольше. Ты, Черничка, хотел, чтобы Орех рассказал им о наших приключениях, но не вышло, не так ли? Когда кто-то стыдится себя, захочется ли ему знать про чужие подвиги, зачем ему слушать открытый и честный рассказ от того, кто им обманут? Продолжать дальше? Все сходится, тютелька в тютельку. А вы говорите — убить и самим там жить! Жить под крышей из костей, увешанной блестящей проволокой! Самим отправиться навстречу несчастьям и смерти!
Пятик опустился в траву. Шишак, за которым все еще волочился страшный гладкий колышек, потянулся и носом коснулся кончика носа Пятика.
— Я пока еще жив, Пятик, — сказал он. — И все мы живы. Ты разгрыз колышек куда крепче того, что волочится за мной. Скажи, что нам делать.
— Что делать? — откликнулся Пятик. — Как — что? Уходить — и немедленно. Прежде чем выйти из пещеры, я сказал об этом Барабанчику.
— Куда? — спросил Шишак. Но ответил Орех.
— К холмам, — сказал он.
К югу от ручья начинался плавный подъем. Там тянулась проселочная дорога, а за нею виднелся лесок. Орех побежал в эту сторону, и остальные, кто по одному, кто парами, потянулись следом за ним.
— Как быть с проволокой, Шишак? — сказал Серебряный. — Вдруг опять затянется.
— Нет, петля уже ослабла, — ответил Шишак. — Если бы шея не так болела, я бы давно ее сбросил.
— Надо попробовать, — сказал Серебряный, — иначе ты далеко не уйдешь.
— Орех, — неожиданно сказал Плющик, — от нор кто-то бежит. Смотри!
