Но когда внутреннее чувство приказало ей поднять жемчужину – до последнего сражаться тем оружием, что есть в руках, – Тани повиновалась.
Шарик полыхнул на протянутой к врагу ладони холодным, ослепительным светом, прорвавшимся изнутри.
Она держала в руке восходящую луну.
Огнедышащий с воем отпрянул от этого сияния. Зрачки у него стали как щели. Вскинув крыло, заслоняя морду, он хрипло закаркал, подобно приветствующей сумерки вороне.
Небо отозвалось ему многоголосым эхом. Эти отклики проняли Тани до дна души.
Она, не опуская жемчужины, шагнула вперед. Бросив на нее последний ненавидящий взгляд, огнедышащий с ревом взмыл в небо, ветром сдув волосы с лица Тани. Он развернулся к морю, и сородичи, устремившись за ним, скрылись в ночи.
Тани выдохнула.
Дальняя сторона моста в туче золы валилась в расселину. У Тани заслезились глаза. Тяжело дыша, она поползла обратно к дому. В черепе еще звенело, как после колокольного звона. Пола блузы набрякла красным.
Крыша лечебницы провалилась. Тани искала сумку на мокрых циновках, а нашла в углу. На дне обнаружился моток шовных нитей и кривая игла.
Лопнул какой-то сосуд: едва Тани отвела зажимавшую рану ладонь, кровь так и хлынула.
Она неуклюжими пальцами вдела нить в иглу. Как могла, очистила разрез, хотя на краях все равно осталась грязь. От одного прикосновения у нее темнело в глазах. Перед глазами поплыло, во рту пересохло. Тогда Тани еще раз пошарила в лекарских принадлежностях и отыскала янтарный пузырек.
Худшее было впереди. Ей бы продержаться еще немного. Наиматун и Суза страдали за нее. Теперь пришла ее очередь.
Игла проткнула кожу.
Кухня пряталась за водопадом прямо под солнечными комнатами. В детстве Эда с Йонду часто пробирались сюда, чтобы стянуть у главного повара Тусто розовых помадок.
В кухне бегали солнечные зайчики и всегда пахло пряностями. Слуги готовили к ужину рис с изюмом, резали зеленый лук, мариновали в лимонном соке курицу.
Лот помогал Тусто расставлять блюда с фруктами. Веки у него отяжелели.
Сонный корень. Хотят, чтобы он все забыл.
– Добрый вечер, сестра, – поздоровался седовласый повар.
Эда улыбнулась ему, стараясь не коситься на Лота.
– Ты меня помнишь, Тусто?
– Как не помнить, сестра, – с улыбкой ответил он. – Помню, сколько раз ты таскала у меня лакомства.
Глаза у него были светло-желтыми, как масло земляного ореха. Может быть, глаза Найруй – от него.
– Я с тех пор выросла. И теперь прошу о другом. – Эда, понизив голос, придвинулась поближе. – Найруй говорила, ты дашь мне попробовать солнечного вина, что держит для себя настоятельница.
– Хм… – Тусто вытер полотенцем покрытые старческими пятнами руки. – Разве что маленькую чарочку. Считай, сыновья Саяти поздравляют тебя с возвращением. Занесу к тебе в комнату, когда пойду к настоятельнице.
– Спасибо!
Лот смотрел на нее как на незнакомку. Эде трудно далось не встречаться с ним взглядом.
Выходя, она заметила у дверей кувшины с травами и пряностями. Убедившись, что Тусто не до нее, Эда нашла нужный кувшин и, щедро зачерпнув порошка, высыпала его в мешочек на поясе.
И еще прихватила медовое печеньице. Теперь ей долго таких не пробовать.
Остаток дня она провела как положено прилежной красной деве, собирающейся в дальний путь. Она под бдительным присмотром серебряной девы упражнялась в стрельбе из лука. Ни одна стрела не ушла мимо цели. Между выстрелами Эда сохраняла спокойный вид, не спеша накладывала стрелы на тетиву. Одна бусинка пота на лбу могла ее выдать.
Вернувшись к себе, она не нашла в комнате седельных сумок и оружия. Должно быть, унес Аралак.
Ее охватил холод. Вот и все.
Возврата не будет.
Она набрала в грудь воздуха, превращая спинной хребет в сталь. Мать не сидела бы сложа руки, когда горит целый мир. Топча в себе последние угольки сомнения, Эда переоделась в халат и устроилась на постели с книгой в руках. За окном гас дневной свет.
Лот с Аралаком, наверное, уже ждут ее. Когда стало совсем темно, в дверь постучали, и она отозвалась:
– Войдите.
Вошел мужчина с круглым подносом. На нем стояли две чашки и кувшин.
– Тусто сказал, ты хотела отведать солнечного вина, сестра.
– Да. – Эда указала ему на тумбочку. – Оставь здесь. И еще, будь добр, открой дверь.
Он, как и ожидалось, занес ей вино по пути к настоятельнице. Вся ее слабая надежда была на то, что он поступит, как ей было надо.
Слуга поставил поднос. Эда невозмутимо перевернула книжную страницу. Едва он пошаркал к балконной двери, она вытащила из рукава мешочек с сонным корнем и проворно высыпала порошок в одну из чашек. К тому времени как мужчина обернулся, она уже держала другую чашку в руке, а мешочек успела спрятать. Он взял поднос и вышел.
Ворвавшийся в окно сквозняк задул светильник. Эда оделась в дорожное платье и сапоги, в которых еще остался песок Бурлы. Настоятельница должна была уже допить отравленное вино.
Единственный не убранный в дорожный мешок нож она спрятала в ножны на бедре. Уверившись, что за дверью никого, надвинула на глаза капюшон и слилась с темнотой.
