– Наслушалась внизу разговоров. Сабран не видели со времени публичного выезда с Льевелином, – ответила она. – Насколько известно народу, она еще носит ребенка… но без новых известий, да при вторжениях драконов подданные беспокоятся.
– Ты говорила, выкидыш у нее случился почти на шестом месяце. Если бы носила, сейчас бы лежала в родильной палате, – сказал Лот. – Идеальное объяснение ее отсутствия.
– Да. Может, она на то и ссылается, но едва ли предатели из Совета позволят ей править и дальше. – Эда, поставив ужин, повесила плащ на стул – сохнуть. – Сабран это предвидела. Ей грозит смерть, Лот.
– Все равно она – живой потомок Святого. Никто не поддержит мятежа какого-нибудь герцога Духа, пока она жива.
– Ой, боюсь, что поддержат. Узнав, что от нее не приходится ждать наследницы, в народе решат, что и за пришествие Безымянного в ответе Сабран. – Эда села к столу. – Этот шрам у нее на животе и то, что он означает, в глазах многих лишают ее права на власть.
– Все равно она – Беретнет.
– И последняя в своем роду, – отрезала Эда.
Хозяин снабдил их двумя мисками жирного варева и краюхой черствого хлеба. Лот заталкивал в себя еду, запивая элем.
– Пойду умоюсь, – сказала Эда.
Когда она ушла, Лот растянулся на тюфяке и стал слушать дождь.
Игрейн Венц не шла у него из головы. Он с детства привык на нее полагаться. Суровая, но добрая, она внушала детям уверенность, что все будет хорошо.
Хотя он знал, что все четыре года своего регентства она не давала Сабран покоя. И даже до того Венц требовала от маленькой принцессы самообладания, совершенства, безраздельной преданности долгу. В те годы к Сабран не допускали детей, кроме Розлайн и Лота, и то только под бдительным присмотром Венц. Принц Вилстан числился хранителем престола, но ему, погруженному в траур, было не до воспитания дочери. Этим занялась Венц.
И ему вспомнился один случай. Еще жива была королева-мать.
Было морозное утро. Двенадцатилетняя Сабран лепила снежки на опушке Честенского леса. Руки в перчатках, щеки разгорелись. Оба хохотали до колик. Потом они взобрались на заснеженный дуб, устроились на узловатой ветке, весьма озаботив тем рыцарей-телохранителей.
Они залезли почти на вершину. С такой высоты виден был Вересковый дворец. И королева Розариан в его окне – разъяренная даже с виду, со скомканным письмом в руке.
Рядом, заложив руки за спину, стояла Игрейн Венц. Розариан в ярости вылетела за дверь. Лоту это потому так ярко запомнилось, что минуту спустя Сабран свалилась с дерева.
Эда вернулась не скоро, с еще мокрыми от речной воды волосами. Стянув сапоги, она легла на второй тюфяк.
– Эда, – спросил ее Лот, – ты жалеешь, что покинула обитель?
Она уставилась в потолок:
– Я не покинула. Все, что я делаю, я делаю ради Матери. Во славу ее имени. – Эда закрыла глаза. – Но я надеюсь – и молюсь, – чтобы однажды мой путь снова свернул на юг.
Лот, мучаясь от боли в ее голосе, протянул руку. Большим пальцем осторожно погладил ей щеку.
– Я рад, – сказал он, – что пока он ведет на запад.
Она ответила на его улыбку:
– Лот, как же я по тебе соскучилась!
Назавтра они еще до восхода были в седлах. Метель замедляла ход коней, а в сумерках их окружили разбойники.
В одиночку Лот бы не отбился, но яростный отпор Эды заставил их отступить.
Думать о ночлеге не приходилось. Не успели бегущие разбойники скрыться из виду, Эда вновь вскочила в седло, а Лоту оставалось только гнать следом. У Вороньей Рощи они свернули к северо-востоку, вскачь добрались до Южной дороги и, пряча лица, влились в текущий к Аскалону поток фургонов, вьючного скота и повозок. Наконец, к совиной заре, они добрались до места.
Лот придержал коня. В вечернем небе чернели шпили Аскалона. Даже залитый дождем, этот город был светочем его сердца.
Они проехали по Пути Беретнета. Свежий снег, выстеливший улицу, еще не успели истоптать ногами. Лот и в тумане видел, как выщерблена Невидимая башня. С трудом верилось, что на ней побывал сам Фиридел.
Лот чувствовал запах реки Лимбер. Слышал колокола святилища Девы.
– Хочу проехать мимо дворца, – сказала ему Эда. – Посмотрим, насколько усилили охрану.
Лот кивнул.
Каждый городской квартал начинался своими воротами. Ближайший ко дворцу, Королевский, отличался самыми богатыми – высокими, с позолотой, украшенный ликами прежних королев. Пока они подъезжали, улицы, обычно к сумеркам наполнявшиеся спешащими на молебен горожанами, словно вымерли.
Лот остановил коня. На снегу у ворот темнели пятна. Он поднял голову и остолбенел, разглядев две насаженные на пики отрубленные головы.
Одну было не узнать. Почти голый череп. Другую обмазали смолой, но и она не спасла лицо от тления. Уши и нос отгнили. Мухи на бледной коже.
Он узнал только по волосам. Длинные рыжие волосы стекали струями крови.
– Трюд, – выдохнула Эда.
Лот не мог оторвать взгляда. Зимний ветер раскачивал рыжие волосы.
