— Сяду и сяду. Чего тянуть-то? — потом усмехнулся по-взрослому: — А ты, значит, опять с душевным разговором зашёл? Гнида ты, худшая из всех. Жалко, что ты его не пристрелил. Как раз оба бы и схлопотали.
Опустился я на стул, слова подбирая, но так ничего и не отыскал. Вызвал конвойного.
Шмалько в дверях обернулся:
— А меня в тот раз после ареста в камере били. Прослышали, что вам помогал. В карты играли, а на кону — чья очередь ментовскую «шестерку» метелить. И на зоне опустить грозились.
— Будя молоть. Р-руки за спину! — Конвойный вытолкнул Шмалько наружу и закрыл снаружи дверь.
Вот тогда я всё для себя понял.
Ведь я как? Понравился пацан, чего не пособить? И сам себе умилялся: вот какой дядя добрый. Вроде получилось приручить. Значит, психолог! А потом вроде не срослось. Опять же не виноват. Обстоятельства. А то, что в искалеченной жизни этого пацана я, может, последним человеком оказался, кто остановить его мог, кому он поверил, — об этом я думал?! Хотя, пожалуй, думал. Только когда усилия особые потребовались, на это меня не хватило. Вот и выходит, что судьбой своей он в первую очередь мне, добренькому дяде, обязан. — Кольцов скрипнул зубами. — Нельзя, оказывается, добро творить между делом.
— О чем и говорю! — охотно согласился Завистяев. — Наше добро — грамотно делать свою работу. Раскрывать, выявлять и сажать. Без всяких антимоний. За это нам и зарплата положена.
Сашка упруго вскочил, вытянулся. В кабинет входил начальник следственного управления полковник Шурыгин.
— Ужин после битвы? — Шурыгин прошелся взглядом по уставленному столу. — Потом чтоб всё за собой убрать!.. Значит, сообщаю, новым руководителем следственной бригады назначается… — Он сдержанно кашлянул, давая тем понять, что решение не его. — Завистяев.
— Есть такое дело — принять дивизию! — браво выкрикнул Сашка.
— Завтра с планом работы ко мне, — хмуро осадил неуместную веселость следователя Шурыгин. Он остановился взглядом на ссутулившемся Кольцове, замешкался, но, так ничего и не добавив, вышел.
— Не унывай, Георгич, пробьемся! — Сашка приобнял Кольцова. — И о пенсии думать забудь. Мне ценные кадры нужны. Но только чтоб отныне без закидонов. С утра на обыска поедем. Там живая работа. Не до рассусоливаний будет! А со Шмалько этим себя не гноби. Такая, стало быть, планида его: по зонам да по тюрьмам. Ещё, небось, и в кайф.
— Да нет в этом никакого кайфа! — Кольцов сбросил с плеча покровительственную руку, пошёл к выходу. У двери задержался:
— Повесился Андрюшка через день в камере. Недоглядели.
Он вышел.
— М-да, выработался мужик, — сожалеюще процедил вслед Завистяев. — Боюсь, не потянет.
Коновальчук собрался возразить, но сдержался — кто ж станет спорить с новым начальством?
Следователь Ханский — натура деятельная, неугомонная. По утрам его рослая породистая фигура начинала мелькать в отделе милиции ещё до прихода начальника РОВД полковника Бойкова, который, страдая бессонницей, в свою очередь, появлялся в дежурной части не позже восьми утра.
И когда в девятом часу вечера усталый полковник — фронтовик в последний раз проходил по коридору, из кабинета с роковой цифрой «тринадцать» всё ещё разносилась бодрая чечётка разбитой пишущей машинки «Москва»: неутомимый Ханский являл миру очередное обвинительное заключение.
В отделе Вадим Викторович Ханский был фигурой приметной: в стрельбе из пистолета ходил в первых, в лыжных гонках и беге по пересечённой местности уступал только гаишнику Шурику Гейне, призёру области по милицейскому многоборью; на его счету значилось вооружённое задержание.
И всё-таки один изъян в безупречной его репутации имелся: следователь Ханский, по определению начальника следствия майора Чекина, был клиническим лоботрясом.
Броуновское движение, о котором Вадим по причине прогулов в средней школе имел смутное представление, тем не менее, самым решительным образом сказалось на его характере. Оно бурлило и клокотало в нём с энергией вулкана, который пробуждался одновременно с самим Ханским. А потому Вадим Викторович не выносил однообразия.
Едва присев утром за рабочий стол, вспоминал он о массе незаконченных накануне, совершенно неотложных дел и, подброшенный изнутри, мчался по кабинетам.
И хотя одноэтажный райотдел был не слишком велик — не Кремлёвский дворец съездов, — найти после этого вдохновенного Вадима было затруднительно, чтобы не сказать маловероятно.
Да никто его, по правде сказать, и не искал. Как говаривал майор Чекин, кому он, зараза, нужен? Дела-то худо-бедно тянет, а с паршивой овцы… Вот именно.
Одно могло удержать легкомысленного Вадима на рабочем месте: хорошенькая потерпевшая или, ещё лучше, — обвиняемая. Но такая удача благодаря предусмотрительности начальника следствия ему выпадала нечасто. Потому на портрете Дзержинского, что часами томился в одиночестве в тринадцатом кабинете, установилось, по наблюдениям начальника ОБХСС Трифонова, унылое, укоризненное выражение лица.
