— Дыхание спящего отличается от дыхания бодрствующего, — тихо произнес Ренард Цирон. — А твое напряжение звенит на всю комнату. Ты не спишь.
Киллиан рывком сдернул одеяло и сел на кровати.
— А знаешь, чего не чувствую я? — вспылил он. — Твоего такта! Может, я и не сплю, но с чего ты взял, что можешь врываться сюда в такую рань?
Ренард несколько мгновений стоял молча, затем склонил голову и безошибочно подошел к стулу, который развернул к себе и сел.
— Мог бы спросить разрешения, — буркнул Киллиан.
— С чего такая резкость? — спокойно спросил Ренард. Его тон выбивал из колеи.
— Хм, дай-ка подумать. Может, с того, что мне неприятно чувствовать себя балластом Бенедикта Колера? Это, знаешь ли, не добавляет настроения.
Лицо Ренарда осталось непроницаемым.
— Поэтому я и счел, что могу войти без разрешения. Я в том же положении, разве нет?
— Не в том же, — возразил он вслух. — Бенедикт, может, зачем-то и решил оставить тебя здесь, но уж точно не в качестве подопытной крысы Ланкарта, это — первое. Ты в команде уже давно и точно в нее вернешься, когда малагорская операция закончится, это — второе. А еще твое тело не подбрасывает тебе сюрпризов в виде странных приступов животного голода и не превращается в хаффруба стараниями некроманта, это — третье. Нет, Ренард, мы не в одинаковом положении. Скройся.
Слепой жрец выслушал его спокойно, не перебивая, а затем еще некоторое время молчал. По-видимому, выполнять последнее указание он не спешил.
— Ты думаешь, он тебя предал? — наконец, прошелестел он.
— Ренард! — простонал Киллиан, закатывая глаза.
— Ответь.
Киллиан вздохнул.
— Было бы очень удобно так считать, — нехотя начал он. — Обвинять Бенедикта Колера во всех бедах — это вообще очень удобно. Вся Арреда так делает. И вся Арреда ходит перед ним на цыпочках. Бенедикт зачем-то решил устроить мне испытание еще в Олсаде. Потом по какой-то причине возился со мной, видимо, решив, что я могу стать его… учеником? Наследником? Кем-то, кого он может перекроить на свой лад, чтобы однажды я продолжил его дело с тем же рвением. По крайней мере, я так думаю, опираясь на то, что он говорил. Но будем честны: я слабак, Ренард. — Киллиан поморщился. — Я не выдержал. Сначала болезнь легких, потом эта треклятая спарэга, потом эксперименты Ланкарта. Я мог бы с пеной у рта заявить, что я спас Бенедикту жизнь, и он обязан дать мне второй шанс, но это было бы глупо и все равно бы не сработало. Я не могу похвастаться ничем таким, чего бы не сделали вы с Иммаром — причем, неоднократно. По факту, я просто… недостоин занимать место в команде. Бенедикт и сам не хотел в это верить какое-то время, но потом вынужден был смириться. Единственная его ошибка в том, что он дал мне эту надежду. А теперь я… Я и сам не знаю, кто я теперь.
Ренард слушал.
— Так что нет, я не могу обвинить его в предательстве, — вздохнул Киллиан. — Ну что? Доволен теперь?
— Харт…
— Только не надо нравоучений, Ренард, я тебя прошу! — простонал Киллиан. — Я прекрасно знаю все, что ты мне можешь сказать. Давай избавим друг друга от необходимости проходить через это.
— Знаешь, а я ведь тебя не перебивал, — напомнил Ренард.
На несколько мгновений воцарилось молчание. Киллиан буравил слепого воина глазами, и тот, казалось, прекрасно это чувствовал, хотя и не подавал виду. Наконец, он решил нарушить напряженную тишину:
— Я не могу сосчитать, сколько раз мы с Иммаром спасали Бенедикту жизнь. И сколько раз он делал для нас то же самое. Ты прав: тут тебе похвастаться нечем. По крайней мере, передо мной.
Киллиан закатил глаза.
— Прекрасно. Давай на том и порешим.
— Я не закончил, — строго перебил Ренард. — Каждый из нас проходил определенные испытания, и провалы у нас тоже были. Мы не иные, Харт. Мы — такие же люди, как и ты. И уж не тебе мне говорить о слабости и дефективности. Я всю жизнь живу под гнетом своей слепоты.
— Ты сейчас очень неумело нарываешься на комплимент, — хмыкнул Киллиан.
— Избавь меня от них, меня от них тошнит, сколько себя помню, — поморщился Ренард. — Я хочу сказать не о том. Каждому из нас Бенедикт дал обещание, что мы останемся в команде, и он его сдержал. Он не разбрасывается такими словами. Это значит, что и обещание, данное тебе, он сдержит.
Киллиан недоверчиво покривился.
— Вот мы оба удивимся, когда я стану первым исключением.
— Ты уверен, что Бенедикт оставил тебя здесь после всего, через что ты прошел, только потому, что разуверился в тебе?
— Да. — В этом у Киллиана сомнений не было.
— Ты ошибаешься.
Повисла тишина.
— Но… почему тогда?
