Он выныривал из него несколько раз, слыша перепалки своей группы. Кто-то говорил, что, раз явились наемники, нужно как можно скорее сниматься с места и уходить. Сайен — его голос Даниэль узнавал безошибочно — возражал, говоря, что раненого в таком состоянии нельзя перемещать, и даже на носилках это будет опасно. Даниэль попытался сказать, что справится с перемещением, но, похоже, у него получилось только тяжело застонать. Боль приходила к нему с каждым пробуждением и в отличие от расплаты не желала уходить.
К ночи у него начался жар. Сайен у него над ухом говорил что-то о плохой способности данталли справляться с хворью, которая проникает в раны. У него была мазь, в которой содержалась какая-то ему одному известная плесень, но он не мог уверять, что она поможет. Говорил, что надо ждать.
Даниэль вновь провалился в темноту. Вскоре темнота разбавилась цветными видениями, где он раз за разом поднимал свои руки, державшие топор, и они были по локоть в чужой крови.
Даниэль гадал, почему не слепнет от чужой крови на руках. И кричал… он чувствовал, что кричит. В какой-то миг крик стал таким громким, что вместе с ним пришла боль, а за ней — холод. Даниэль с прерывистым вздохом вскочил и тут же почувствовал, что дрожит мелкой дрожью.
Чья-то рука заставила его опуститься обратно на настил, на котором он лежал.
— Тише. У тебя жар. Тебе надо отдохнуть.
Он сосредоточил взгляд и рассмотрел Цаю Дзеро. Она смотрела на него своими огромными зелеными глазами, и в них стояло утешение. Откуда-то в ее руках появилась мокрая тряпица, которую она бережно положила на лоб раненому.
— Все хорошо, — сказала она.
Прислушиваясь к своему состоянию, Даниэль едва ли мог в это поверить. Ему казалось, что над ним уже маячит тень Жнеца Душ.
— Он не придет за тобой, — прошептала Цая.
— Кто? — слабо спросил Даниэль. В горле пересохло.
— Жнец, — кивнула Цая.
— Ты слышишь, о чем я… думаю?
Цая покачала головой. На вопрос она предпочла не отвечать, вместо этого произнесла лишь:
— Ты не умрешь.
Он прикрыл глаза, чувствуя, как по виску стекает капля — воды с тряпицы или пота, он не разобрал.
— Мы не слепнем от крови, потому что она другая, — тихо сказала Цая. — Не такая, как… остальное красное. — Казалось, она пыталась тщательно подобрать слова.
— Цая, откуда ты… — Он поморщился. И почему треклятая боль не желала утихать? Рука легла на повязку на раненом боку. Цая осторожно накрыла ее своей ладонью. — Откуда ты знаешь? — простонал Даниэль. — Я…
Она улыбнулась — нежно и снисходительно одновременно. Чуть склонилась над ним, чтобы ему не приходилось приподниматься в попытке услышать ее.
— Ты говорил во сне, — сказала она. — Только и всего. Мне не известно, о чем ты думаешь. Откуда бы я могла это узнать? — Цая вновь улыбнулась.
Даниэль облизнул пересохшие губы и прикрыл веки, чувствуя, как они дрожат. Стоило перестать концентрироваться на Цае и вопросах о ней, как в мыслях начинало стучать лишь жалобное «мне плохо… когда это кончится?». Взяв на себя ответственность за группу данталли — фактически, украв чужую мечту об этом, — Даниэль не раз представлял себе, что будет, если его ранят. Он думал, что перенесет это стоически, а если не удастся, он будет себя ненавидеть. Однако, когда это случилось, ничего из этого не осталось. Даниэль помнил страх, который он испытал, когда кровь полилась на его ладонь. А затем осталась лишь боль и усталость. Слабость и желание провалиться в сон, чтобы не чувствовать всего этого.
— Поспи, — прошептала Цая, проведя тыльной стороной ладони по его лицу. — Тебе нужно отдохнуть…
— Нет! — Даниэлю показалось, что он прокричал это, но на деле из его груди вырвался лишь хриплый полушепот. Однако сил на то, чтобы перехватить руку Цаи, у него хватило. Большие зеленые глаза уставились на него непонимающе, со смесью удивления и любопытства. — Что… — Даниэль перевел дыхание. — Что ты говорила о крови? Что значит «другая»?
— Я знаю не больше твоего, — покачала головой Цая.
— Нет, — возразил Даниэль, поморщившись. — Ты знаешь больше.
— Я только догадываюсь.
— Скажи мне… — прошептал Даниэль, чувствуя, что сил спорить у него почти не осталось. — Пожалуйста.
Цая изогнула брови, и трудно было сказать, сочувствовала она или ей просто надоел этот спор, и она решила уступить. В ее характере сочеталась удивительная мягкость с хорошо замаскированной несгибаемостью.
— Кровь другая. Дело не в ее цвете, а в жизни, которую она дает. Мы касаемся жизни, когда выпускаем нити и отдаем ее, когда втягиваем их обратно. Я так думаю. Когда жизнь касается нас — это почти такой же контакт. Он привычен нам и не может лишить зрения. Когда в крови кто-то другой, для нас это не контакт. Это… просто красный. Ты понимаешь?
