Дилер мечтательно возвел глаза к потолку.
– Как ты думаешь, сколько их там, в таблетке?
– Почем я знаю? Небось, миллиарды, и каждая в пяти измерениях. А жителям, допустим, известны только два или три. Они страдают, размышляют о своей миссии. А тут мы. Дать бы им знать!
– Да, это было вообще круто. Явить им Откровение. Может, еще и удастся! Машина, я вижу, пашет как зверь. Нас еще ждут сюрпризы.
Дилер пошевелил таблетки ножом.
– И догнаться не хочется, вот счастье.
– Нам придется быть с этим поосторожнее. Мы взорвем рынок.
Оба замолкли и напустили на себя серьезный вид. Если им удастся осуществить задуманное, то никому не понадобятся ни наркотики, ни алкоголь. А если получится проникнуть в структуру поглощаемое, то можно будет осваивать целые бренды: Воинственная Галактика, Безбожная Галактика, Антропоморфная, Ксеноморфная, Безжизненная, опять же Спиралевидная или Крабоподобная.
Кретов-Полькин сказал:
– Мое начальство, зуб даю, не додумается это употребить. Будут трястись над каждой унцией, изучать в микроскоп. Соберут комиссию по этике, подключат попов…
– Эти-то сразу поймут, что наркота, попы-то. Вмиг приберут к рукам.
Дилер согласился работать из десяти процентов. Он хотел сорок, но Кретов-Полькин расхохотался ему в лицо. Благодаря усвоенным вселенным смех получился искренним и добрым, да и дилер не сильно обиделся, понимая, что запросил лишнее.
– Не так уж они и врали насчет конца света, – заметил дилер, одеваясь в прихожей. – Ты только подумай, сколько таких концов уже наступило.
Он похлопал себя по животу.
Кретов-Полькин шутливо ткнул его туда же кулаком. Дилер притворно заголосил, изображая погибающие цивилизации. Натешившись, взглянул на часы, перевел взор на окно.
– А почему такая темень? Часы у меня, что ли, остановились?
– Зима на дворе, чудак-человек. Давно уже стемнело, – хозяин оглянулся.
Действительно, было слишком темно даже для зимней ночи. Кретов-Полькин пожал плечами, прошел мимо дилера и распахнул входную дверь. Сделав это, он отшатнулся.
За порогом, где всегда горело ласковое электричество и все было вылизано до блеска, теперь господствовал непроницаемый мрак. Тьма чуть подрагивала, напоминая сгустившийся порошок. Не помня себя, Кретов-Полькин простер дрожащую руку, и та увязла, как будто в сыром песке.
Позади него дилер попросил плачущим голосом:
– Скажи мне, что я сплю.
Кретов-Полькин, не отрываясь, таращился в черную стену, по которой медленно прокатывались невысокие волны. Потом песок загудел и вроде как настроился, после чего заговорил мелодичным нечеловеческим голосом:
– Слышите меня, Кретов-Полькин?
Тот только кивнул, не в силах молвить ни слова. Дилер в ужасе приплясывал у него за спиной.
– Кто это? Откуда он тебя знает?
– Выметайтесь, – продолжил голос. – И вы тоже, – он обратился к дилеру, не считаю нужным назвать его по имени. – До свидания.
Песок замолчал.
– Все же было хорошо, – пробормотал Кретов-Полькин. – Ко мне приходили люди.
– Это пока нас глотали, – зубы дилера клацали. – А теперь мы на месте. И какая-то тварь полетела от счастья на седьмое небо.
Словно услышав его, песок застыл, и рябь прекратилась.
Потом тьма вздохнула и перетекла за порог.
– Будущее – вовсе не шарлатан, а декоратор, – удовлетворенно молвил Началов, высовываясь из окна и обозревая утренний двор.
Он ни к кому не обращался, двор был пуст, и дом был пуст.
Если вечер известен на неделю вперед, то и утро пропало, и не спасут никакие майские соловьи. А если вечер сулит неожиданности, то даже гадкое утро украсится приятным ожиданием.
И не важно, что это случается лишь в голове. Все случается в голове.
А нынче и утро засовестилось, как раз сегодня оно не было гадким. Казалось, что скамейки, качели, дорожки, кусты оробели и несколько сжались, разогреваемые солнцем. Солнце недавно взошло и глуповато пряталось за многоэтажкой, стояло там, как малое дитя, полагая, что никто его не видит.
Курился легкий туман, попискивали птицы. Утро с деликатной осторожностью заманивало и намекало, что неплохо бы остаться, не нужно никуда уезжать. Можно выйти и прогуляться – весьма не изобретательное утро, трогательное в своем убогом уповании.
Началов, не имея свидетелей, развел руками: решено.
Он поедет.
Без ностальгии не обойдется, но что за разлука без тоски? Если он передумает, то сразу же зашумят машины, каркнет ворона, во двор придет дрожащий человек с маленькой бутылочкой и сядет под окнами. А Началов отправится в булочную или в кино.
Между тем уехали уже многие, и продолжают уезжать, и ни один не вернулся. Даже в этом трудном решении ему не быть оригиналом, но тут ничего не попишешь.
Смерть явилась еще накануне и сидела на столе. Началов усмехнулся: никакая она не старуха, и нет у нее косы, и вообще она черт-те что, гоголевская невнятица, несуразность. Гора таблеток и кружка с водой.
– Ну-с, – обратился к Смерти Началов. – Я готов ехать.
Та громыхнула ядовитыми колесами, булькнула водой, важно поднялась на тонкие ножки. Преисполненная достоинства, надела китель, нарядилась в фуражку.
