Облачный атлас полностью

Мероним, как всегда, г’ворила тихо-спокойно. Я неско’ко заблуждаюс’, сказала она, она верит в Сонми, ей, даж’ больш’ меня, но если мне так больш’ нравится, то она поклянется своим сыном, Анафи. И она поклялас’ его удачей и жизнью, шо ни один Предвидящий не собирается прич’нить вреда ни одному жителю Долин, никогда, и шо Предвидящие уважают мое племя гораздо, гораздо-гораздо сильнее, чем я знаю. Она поклялас’ рассказать мне всю правду, как то’ко сможет.

И она ушла, унося с собой свою победу.

Я задержался в Иконной, шоб навестить икону Па, и когда я увидел его лицо, вырезанное в волокнах дерева, то п’редо мной предстало его лицо, с каким он лежал в реке Вайпио. На глаза навернулис’ слезы стыда-сожаления. Я считался главой жилища Бейли, но умения расп’ряжаться у меня было не больше, чем у пугливого ягненка, а сообрази’льности – не больше, чем у кролика в ловушке.

Предоставь мне доказа’льства, житель Долины, сказала Аббатисса, али же молчи-помалкивай, так шо теперь я все время думал о том, как раздобыть эти доказа’льства, и решил, шо если не смогу найти их достойным путем, то, так тому и быть, придется мне их украсть. Спустя ско’ко-то дней моя семья отправилас’ к тетушке Биз, и Мероним вместе с ними, пот’му шо она училас’ собирать мед из сот. С пастьбы я вернулся рано, ей, солнце еще висело над Кохалами, и, прокравшис’ в комнату нашей постоялицы, стал искать ее сумку с добром. Много времени не потребовалос’, К’рабельщица положила ее под пол’вицу. Внутри были маленькие подарки, вроде тех, к’торые она раздавала нам в день прибытия, но имелис’ и кое-какие вещи, связанные со Смекалкой. Неско’ко коробок, к’торые не дребезжали, но у к’торых не было и крышек, так шо я не мог их открыть, какой-то устрашающий инструмент, назначения к’торого я не знал, очертаниями похожий на козлиную берцовую кость, но серый-тяжелый, как обломок лавы, две пары хорошо сшитых башмаков, три-четыре книги с рисунками и записями, сделанными тайным языком Предвидящих. Я не знаю, где были сделаны эти рисунки, но то’ко не на Большом острове, не, там были растения-птицы, к’торых я и во сне не видел, не, никогда. Самым ’диви’льным оказался последний предмет.

Эт’ было большое с’ребристое яйцо, размером с голову бебеня, и на нем были вмятины-углубления, куда удобно ложилис’ пальцы. Пугал его изрядный вес, и оно отказывалос’ вращаться. Знаю, эт’ прозвучит неправдоподобно, но рассказы о Смекалке Древних, о летающих жилищах, о бебенях, выращиваемых в бутылях, и о картинах, растягиваемых на Весь Мир, тож’ неправдоподобны, однако так оно все и было, в этом нас убеждают хранители историй и старые книги. В общем, я обхватил это с’ребристое яйцо ладонями, и оно стало урчать и вроде как светиться, ей, к’буто было живым. Резко-быстро отпустил я это яйцо, и оно помертвело. Значит, эт’ тепло моих рук заставляет его шевелиться?

Уж так од’левало меня любопытство, шо я взял его снова, и яйцо задрожало, согреваяс’, пока не вспыхнула-появилас’ де’ушка-призрак! Ей, де’ушка-призрак, прям’ над яйцом, эт’ такая же правда, как то, шо я сижу среди вас, голова ее и шея прост’ плавали там, к’буто отражение в лунной воде, и она г’ворила! Ну, я испугался и отдернул руки от с’ребряного яйца, но де’ушка-призрак осталас’, ей.

Шо она делала? Ничего, то’ко г’ворила и г’ворила, как вот я сейчас. Но она не была обычной рассказчицей, не, она г’ворила языком Древних, к тому же не сама по себе, но отвечая на вопросы, к’торые приглушенным гол’сом задавал ей какой-то мужчина, хоть лица его никогда видно не было. На каждое слово, к’торое я понимал, приходилос’ пять-шесть непонятных. С губ де’ушки-призрака не сходила горькая улыбка, но кремовые ее глаза были печальными, но и гордыми-сильными. Набравшис’ храбрости, я обратился к ней, пробормотав: Сестрейка, ты кто, заблудившаяся душа? Она не обратила на меня никакого внимания, поэтому я спросил: Сестрейка, ты меня видишь? Наконец я уяснил себе, шо де’ушка-призрак не слышит меня и не видит.

Я попытался коснуться ее облачной кожи и жестких волос, но, вот клянус’ вам, пальцы мои прошли прям’ насквозь, ей, к’буто сквозь отражение на воде. А мотыльки так и порхали сквозь ее мерцающие глаза и рот, туда и сюда, ей, туда и сюда.

Так она была красива и печальна, и таким от нее веяло предвестием беды, шо у меня душа зашлас’ от боли.

Неожиданно де’ушка-призрак снова исчезла в яйце, и ее место занял какой-то мужчина. Это был призрачный Предвидящий, и уж он-то меня видел и обратился ко мне до крайности жестко. Кто ты такой, парень, и где Мероним?