Облачный атлас полностью

Предвидящий наклонился ближе, и лицо его увеличилос’. Голос у него был раскатистым-угрожающим. Я, парень, задал тебе два вопроса, отвечай на них немедленно, аль я так прокляну твою семью, шо ни один бебень не проживет дольше одной луны, отныне и впредь!

Я весь вспотел и сглотнул п’ресохшим горлом. Закри, сэр, сказал я, а у Мероним все хорошо, ей, она у тетушки Биз, учится вынимать мед из сот.

Предвидящий пронзил мне вз’лядом самую душу, ей, определяя, мож’ ли мне верить аль нет. А Мероним знает, шо ее хозяин роется в вещах своей гостьи в ее отсутствие? Отвечай правду, пот’му шо ложь я всегда могу вычислить.

Я сморщился в предвкушении боли, отрица’льно тряся головой.

Слушай внима’льно. Слова этого человека были такими же внуши’льными, как у любой Аббатиссы. Этот оризон, «яйцо», к’торое ты сейчас вынул, положишь туда, где его нашел. И никому не будешь о нем рассказывать, никому. Иначе, знаешь, шо я сделаю?

Ей, знаю, ответил я. Наложишь на мою семью такое страшное проклятие, шо ни один бебень не сможет выжить.

Ей, ты уловил, сказал этот громоподобный человек. Я прослежу за этим, Закри из жилища Бейли, п’обещал напоследок призрачный Предвидящий, вишь, он, подобно Старому Джорджи, даж’ знал о моем жилище. Он исчез, и с’ребристое яйцо тихонько побулькало и остыло-поблекло. Быстро-резко я упаковал вещи Мероним в ее сумку, к’торую уложил под п’ловицу, сожалея, шо в’обще сунул туда нос. Вишь, то, шо я нашел, не было доказа’льством правильности моих сомнений, к’торое я мог бы показать Аббатиссе, не, то, шо я нашел, было проклятием Смекалки, обрушившимся на мою и без того отяг’щенную камнями судьбу и, как я сам себе признался, грязным пятном на моей чести как хозяина.

Но я никак не мог забыть де’ушки-призрака, не, она являлас’ в мои сновидения и когда я засыпал, и когда просыпался. У меня появилос’ так много чу’с’в, шо они прост’ во мне не помещалис’. Ей, быть молодым непросто, пот’му шо всем, шо тебя озадачивает и тревожит, ты озадачен-встревожен впервые.

Леди Луна полнела, леди Луна худела, и неожиданно оказалос’, шо три из шести лун до того дня, когда К’рабль Предвидящих должен был вернуться за Мероним, уже миновали. Между мной и нашей гостьей установилос’ шо-то вроде п’ремирия. Я не доверял К’рабельщице, но терпел ее присутствие в своем жилище и был доста’чно вежлив, шоб удобнее было за нею шпионить. Потом в один шквалистый день случилос’ первое из происшествий, ей, из тех происшествий, к’торые превратили наше п’ремирие в то, шо п’реплело наши судьбы, как п’реплетаются стебли плюща.

В общем, так: однажды дождливым утром младший сын братея Мунро, Ф’кугли, взобрался по каменистым осыпям вверх по узкому ущелью, где и нашел меня и мое стадо, сбитое в кучу, под зонтичными деревьями на Пастушьей возвышенности. Принес он мне самое шо ни на есть страшное известие. Моя сестрейка Кэткин удила рыбу на берегу Собачьей скалы и наступила на рыбу-скорпиона, а теперь умирала от судорог-жара в жилище Мунро. За ней ухаживала травница, Уимоуэй, ей, ма Розес, а еще Лири из Хило, целитель, исполнял свои песнопения, но жизнь Кэткин угасала, ей. Обычно после укуса рыбы-скорпиона не выживали даж’ рослые-дюжие парни, не, а значит, бедняжка Кэткин умирала, и оставалос’ ей часа два, может, три.