Аббатисса совершенно права, ответила Мероним. Значит, настоящая правда отличается от кажущейся правды? – предположил я. Помню, Мероним прог’ворила: Ей, обычно это так, и поэтому настоящая правда ценнее брильянтов и встречается реже. Мало-помалу ее окутал сон, но мне никак не давали уснуть разбуженные мысли, а потом в комнату вошла безмолвная женщина и уселас’ у огня, приглушенно чихая и дрожа. Судя по ’жерелью из раковин каури, она была рыбачкой из племени Хоному, и если бы была жива, то, ясный пламень, была бы оч’ даж’ сочной. Разжав пальцы, женщина опустила их в огонь, прям’ в прекраснейшие бронзовые-рубиновые лепестки, но лишь вздохнула, еще более осиротелая, чем птица в клетке, опущенной в колодец, языки пламени, вишь, не могли ее больш’ согреть. Вместо глазных яблок в глазницах у нее были гальки, и я подумал, уж не поднимается ли она на Мауна-Кеа, шоб позволить наконец Старому Джорджи предать ее душу каменному сну. Мертвые слышат, о чем думают живые, и эта утонувшая рыбачка уставилас’ на меня своими гальками и утверди’льно кивнула, а потом достала трубку, шоб немного утешиться, но я не попросил у нее ни единой затяжки. Много позже я пробудился, огонь умирал, а отяг’щенная Хоному уже ушла. Она не оставила в пыли никаких следов, но такт аль два я обонял запах дыма из ее трубки. Вишь, я подумал: Мероним много знает о Смекалке и о жизни, но жители Долин больш’ знают о смерти.
На четвертом восходе ветер дул не из этого мира, не, он искривлял этот жестокий-звенящий свет и заворачивал горизонт, он вырывал слова у нас изо рта и крал тепло наших тел через все меха и брезент. Тропа к вершине, шедшая от поселка ’строномов, была опасно изогнута-изломана, ей, ее п’ресекали огромные следы оползней, и нигде не было ни травы, ни корней, ни даж’ мха, то’ко сухие-замерзшие пыль и песок, к’торые царапали нам глаза, к’буто обезумевшая женщина. К этому времени наши башмаки из Долин совсем изорвалис’, так шо Мероним достала нам по паре башмаков из своей сумки, не знаю, из чего и с помощью какой Смекалки их сделали, но такими теплыми-мягкими-прочными они были, шо мы смогли продолжить путь. Четырьмя-пятью милями позже земля распласталас’ насто’ко, шо я больш’ не чу’с’вовал себя находящимся на горе, не, гораздо больш’ я казался себе муравьем на столе. Это была просто какая-то плоскость, зависшая в пустоте между мирами. Наконец около полудня мы завернули за пов’рот, и у меня, потрясенного, п’рехватило дыхание, пот’му шо там была ограда, в точности как г’ворил Трумен, хоть ее стены и не были высотой с красное дерево, не, они были не выше ели. Тропа вела прямо к стальным в’ротам, ей, но неповрежденные стены ограды не тянулис’ так бесконечно долго, не, ее мож’ было обойти часа за два. А за оградой на холме стояли круглые храмы, ей, самые страшные из Древних зданий на Га-Уае, а и то в Целом Мире, кто знает? Но как могли мы туда проникнуть? Мероним коснулас’ страшных ворот и пробормотала: Шоб сорвать их с петель, нам понадобился бы вспыхивающий грохот, ей. Но из своей сумки она достала не грохот, не, но хитроумную веревку, вроде тех, шо Предвидящие иногда предлагали на обмен, прочную и легкую. Над в’ротами торчали два столбика, и она попыталас’ набросить петлю на один из них. Ветер помешал ей попасть в цель, но следу’щим попробовал я и заарканил его с первого раза, и мы полезли, полезли, полезли через ограду Старого Джорджи, п’рехватывая веревку руками.
За оградой, в этом ужасном месте на верхушке мира, ей, ветер утих, к’буто в ясном глазу урагана. С немыслимой высоты все вокруг ’глушало солнце, ей, оно ревело, и из него вырывался поток времени. Внутри там не было никаких дорожек, то’ко мильон булыжников, как о том г’ворилос’ в предании о Трумене Нейпсе, то были тела отяг’щенных камнями и обездушенных, и я опасался, как бы Мероним, аль я, аль мы оба к наступлению ночи не стали такими же булыжниками. Десять-двенадцать храмов стояли там и сям в ожидании, белые с с’ребристым и з’лотые с бронзовым; с приземистыми основаниями и округлыми сводами, они по большей части были без окон. Я спросил, не в них ли Древние поклонялис’ своей Смекалке.
Мероним, ’зумленная не меньше меня, сказала, шо то были не храмы, не, но обзвер’тории, к’торыми Древние пользовалис’ для изучения планет-луны-звезд и пространства между ними, шоб понять, где все начинается и где кончается. Мы осторожно ступали меж скрученными камнями. Рядом с одним из них я увидел разбитые раковины каури из Хоному, и понял, шо то была моя ночная гостья. Ветер издалека-издалека донес голос моего деда… Иуда. Страшный, ей, но не пригвождающий к месту, не, пот’му шо в этом месте все было страшным… Иуда. Мероним я ничего не сказал.
