Облачный атлас полностью

Да, соврал я, но там никого не было, не, это прост’ проделки этого места.

Мы уходим, сказала она, мы уже уходим.

Мне, вишь, удалос’ п’рехитрить Старого Джорджи, без гарпуна у меня не было чем быстро-резко убить ее, но он не стал просто ложиться и смотреть на мою победу, не, уж я-то знал этого старого хитрована.

Когда я взбирался по веревке, держа сумку Мероним, Мауна-Кеа, вздохнув полной грудью, взвыла и так вскружила снег, шо я плохо различал землю, десять ветров раздирали нам лица, а пальцы у меня закоч’нели, и я на полпути кверху соскользнул на четверть пути книзу, и веревка ожгла мне руки, но я наконец взобрался на гребень в’рот, таща с собой сумку с добром Предвидящих в пронзаемых болью, пылающих и ободранных ладонях. Мероним была не так быстра, но до верха ворот ей оставалос’ уже немного, когда время ’незапно остановилос’.

Время остановилос’, ей, вы услышали правильно. Для Целого Мира, кроме меня и некоего хитрого дьявола, ей, вы знаете, кто с чванливым видом шел ко мне по стене, когда время… прост’ остановилос’.

Снежинки пятнышками повисли в воздухе. Старый Джорджи с шелестом отмел их в сторону. Я п’тался урезонить тебя, Закри, упрямец ты этакий, теперь мне придется прибегнуть к предупреждению, предсказанию и пов’лению. Достань свое лезвие и п’рережь эту веревку. Его нога коснулас’ веревки, державшей застывшую во времени Мероним. Внизу было шесть метров пустоты. Может, падение и не убьет ее, когда я снова позволю времени течь, Старый Джорджи видел, шо меня од’левают сомнения, но эти скалы внизу п’реломают ей ноги и позвоночник, и этой ночи она не п’реживет. Я дам ей время п’размыслить о ее преступлениях.

Я спросил, поч’му бы ему прост’ не убить Мероним самому. «Поч’му-поч’му?» – п’редразнил меня Старый Джорджи. Мне надо, шоб это сделал ты, вот и все тебе «поч’му». Вишь, если ты не п’рережешь эту веревку, то в пределах трех лун вся твоя д’рогая семья умрет, клянус’ тебе! Клянус’, так оно и будет. Так шо у тебя есть выбор. С одной ст’роны, у тебя есть Храбрая Ма, Сильная Сусси, Смышленый Джонас, Милая Кэткин, все мертвые. Закри-Трус будет жить дальше, и до самого смертного часа его будет терзать-когтить раскаяние. С другой ст’роны, у тебя одна мертвая чужеземка, по к’торой никто не будет плакать. Четверо любимых против одной нелюбимой. Могу даж’ поколд’вать и привести Адама от Конов.

Мне было не отвертеться. Мероним должна была умереть. Ей, тебе не отвертеться, парень. Считаю до пяти…

Я достал свое лезвие. Сквозь корку, покрывавшую мою память, пробилос’ семя, и семенем этим было слово, к’торое то’ко шо произнес Джорджи, предсказание.

Быстро-резко швырнул я свое лезвие вслед за гарпуном и вз’лянул этому дьяволу прямо в его ужасные глаза. Он был удивлен-озадачен, а в умирающей его улыбке таился целый ворох темных смыслов. Я плюнул в него, но плевок мой вернулся ко мне бум’рангом. Поч’му? Я шо, обезумел-ополоумел?

Старый Джорджи допустил, вишь, рок’вую ошибку, он напомнил мне о первом предсказании, полученном мной в Ночь Сновидений. Если руки горят, оставь эту веревку, не разрезай. Решение мое было, вишь, предопределено: руки у меня горели, стало быть, это и была та веревка, к’торую Сонми в’лела мне не разрезать.