Теперь, когда мы отступали, поднимаяс’ к пастбищам Кохал, дымка осталас’ ниже нас, и на юге из океана облаков воздвиглас’ вершина Мауна-Кеа, насто’ко ясная-близкая, шо до нее, казалос’, мож’ было доплюнуть, шо я и сделал, ей, изо всех сил плевал я на нее. Может, душа моя и забита насмерть камнями, может, удача моя сгнила-пропала, но я все еще способен послать проклятие. Над каждой из Девяти Долин поднималис’ змеи черного дыма, и все стервятники Большого острова, будь они летающими аль бегающими, в то утро, думаю, чавкали-пировали в наших Долинах. Вверху, на пастбищах, мы нашли разрозненных коз, нек’торые были мои, другие из Каимы, но коз’пасов мы не видели, не, ни единого, и я подоил нескольких коз, и мы выпили козьего молока последнего свободного человека Долин. Через проход Верт’бри мы спустилис’ к скале Большого Пальца, где пять лун назад Мероним рисовала свою карту, ей, по поросшему вереском дерну, шо шесть лун назад нежил спину лежавшей подо мной Розес.
Солнце испаряло росу, разг’няло туман, и сквозь тонко сплетенную радугу я увидел, шо школьная разруш’на до основания, ей, оставался от нее то’ко черный остов, кое-какие книги и часы. Мы поехали вниз, к ручью Элепаио, где я спешился, а Мероним надела на себя шлем и свободно связала мне руки веревкой, шоб, если бы нас кто-ни’удь увидал, все выглядело бы так, к’буто она поймала сбежавшего раба, и выиграло бы для нас решающий такт. Спустившис’ на дорогу, мы таким же образом направилис’ к жилищу Клуни, самому верхнему в ущелье. Мероним спешилас’, достала свой стрелятель, и мы беззвучно, шо мыши, стали красться среди строений, но сердце мое беззвучным не было, не. Там про’зошла большая драка, вещи были разбиты-разбросаны, но трупов вокруг не было, не. Мы прихватили с собой свежей еды, шоб ехать дальше, я знал, шо Клуни не был бы против. Выходя через п’редние в’рота Клуни, я углядел кокосовый орех, нанизанный на испачканный шест, над орехом жужжали тучи мух, шо было причудливо-неестест’но, так шо мы пригляделис’, и оказалос’, шо это никакой не кокос, не, это была г’лова Макки Клуни, ей, и трубка его все еще торчала у него во рту.
Вот такие, братеи, они варвары, эти раскрашенные Коны. То’ко доверься им, и ты мертвец, уж поверьте мне. Г’лова Макки придавала мне яростной решимости, пока мы спускалис’ дальше, к жилищу Бейли.
Посреди доильной стояло ведро со свернувшимся козьим молоком, и я не мог не в’ображать, как Сусси тащили прочь вот с этого опрокинутого стульчика для дойки и шо вытворяли с ней потом, о, с моей бедной, милой, дорогой сестрейкой. Слякоть во дворе испещряли отпечатки копыт. Всех коз распугали-прогнали, всех кур-цыплят украли. И такая вокруг тишина. Ни т’е посуда не постукивает, ни Кэткин не поет, ни Джонас ничего не мастерит. Ручей да смеющийся дрозд на свесе крыши, больш’ ничего. На в’ротном столбе ужасного знака не обнаружилос’, и я побла’одарил Сонми и за такую малость. Внутри дома с п’ревернутого стола попадали-разбилис’ яйца, раскатилис’ абрикозы. На пороге каждой комнаты я замирал от страха п’ред тем, шо там найду, но не, милостью Сонми, кажется, моя семья еще не была убита…
Меня терзали чу’с’во вины и скорбь.
Чу’с’во вины, пот’му шо я всегда выживал и ускользал, несмотря на свою загрязненную-отяг’щенную душу. Скорбь, пот’му шо обломки моей разбитой прежней жизни были разбросаны там, сям и повсюду. ’грушки Джонаса, к’торые давным-давно вырезал из дерева Па. Сотканные Ма вещи, висящие в дверных проемах и качавшиеся под последними мягкими дуновениями лета. Вяленая рыба и трава блаженства, подвешенные в воздухе. Письменная работа, выполненная Кэткин для школьной, до сих пор лежавшая на столе, за к’торым она занималас’. Не знал, шо подумать, аль сказать, аль шо.
Мероним уселас’ на деревянный ящик, сколоченный Джонасом, к’торый Ма назвала его первой работой мастера.
